Робинзон из-под моста
Шрифт:
– Телефон своего начальства мне, быстро!
– Мужчина говорил не своим голосом. Злоба свела ему скулы и он выговаривал слова с трудом.
В островке был небольшой уголок потребителя, оформленный по всем правилам. Небольшая доска, на которой висела информация о предпринимателе, книга жалоб, закон о правах потребителя и прочее. Я поставил всю доску перед мужчиной. Тот схватился за телефон, собрался звонить, но передумал и сделал фотографию листа с информацией о Сергее.
– Готовьтесь, ты и твои работодатели. Я вас по миру пущу.
– Мужчина сверкнул в меня глазами, развернулся и быстро ушел.
Настроение
Он подошел. Его глаза выражали непонимание и удивление, будто он впервые меня увидел. Мне стало страшно, но больше всего из-за того, что на Сергее не было лица. Я представил, как давний тромб в его сосуде, под бурным потоком крови готовится оторваться и закрыв проход, завершить земной путь хорошего человека.
– Собирайся и уходи.
– Сказал он мне после некоторого многозначительного молчания.
– Наш товар назвали китайской хренью, я и не выдержал.
– Признался я, и попробовал защититься.
– Надо знать, перед кем лучше промолчать.
– И кто это был?
– Я понял, что это государственный человек, но ранг его не смог оценить.
– Зам мэра, Кругликов.
– Мужчина вытер с бледного лба пот.
– Я закрываюсь из-за тебя, понимаешь? Я сюда вложил столько денег, и все они кредитные. Теперь я должен банкам. Они отберут у меня всё!
Нельзя всё воспринимать так близко к сердцу. Автобус по имени "Смерть" показался на дороге и моргнул дальним светом Сергею.
– Простите. Это моя вина, и я всем сердцем желаю, чтобы у вас все образумилось.
Сергей открыл дверь островка и молча дождался, когда я уйду. Он не попрощался, и я понимал его. Сейчас ему многократно хуже, чем мне. Что теперь станет с его позитивным отношением к миру?
В "Креарках" я продержался два месяца с небольшим. Деньги, заработанные там, были для меня большими деньжищами. Пока я жил в общаге и изредка ходил на занятия, теша себя мыслью, о том, чтобы снять жилье. Деньги я не держал наличными. Открыл себе депозит в банке и положил их на карточку. Мое правдолюбие могло сыграть злую шутку, если бы я проговорился, что у меня хранятся деньги. Общежитие - проходной двор. В нем ничего нельзя спрятать. Особенно, если об этом все знают.
Мое положение в колледже заметно ухудшалось с каждым днем. Преподаватели, один за одним, ополчались на меня и дули в уши про меня всякие гадости начальству колледжа. Едва перезимовав, я понял, что могу не окончить первый курс. Мне намеренно ставили низкие оценки, припомнили все мои пропуски. Устройся я на работу, меня бы тут же отчислили. Постепенно во мне выкристаллизовалось понимание, что после отчисления я ничего не теряю, кроме общежития. Армия мне не грозила. Психиатры постарались. Я даже почувствовал облегчение от мысли, что покину это заведение, от которого у меня останутся только плохие воспоминания. Было беспокойство, по поводу своего будущего, но пока, я видел его в положительном свете.
В апреле меня вызвали к директору колледжа.
– Вон! Вон из колледжа!
– Кричал он мне вслед.
У меня был выбор, вернуться к отцу или попытаться пристроиться в городе, в который раз. В первом случае, мне грозило медленное угасание в деревне, возможно - алкоголизм, на пару с родителем. Во втором, был небольшой шанс перебиваться с одной работы на другую, до тех пор, пока весь город не узнает обо мне.
Ночевать в апреле под открытым небом холодно. Сначала я ночевал на железнодорожном вокзале, пока не привлек внимание полиции. Потом, переночевал на автовокзале. Потом нашел старую пятиэтажку с открытым чердаком и ночевал там, пока туда не пришли наркоманы, устроившие вертеп. Деньги на еду заканчивались, хотелось нормальной кровати, помыться и просто почувствовать себя человеком.
Жизнь меня вынудила снова искать работу. С утра до вечера я обивал пороги различных контор, пока не устроился кладовщиком в пивной склад. Самым младшим кладовщиком, у которого есть только тележка и двенадцать часов на то, чтобы катать ее груженую штабелями пива. К чести руководства, они разрешили мне ночевать прямо на складе, в каморке кладовщиков. Первое время начальник склада, Ануш, делала вид, что разговаривает со мной по утрам, а на самом деле вынюхивала запах перегара. Когда я догадался, я ей прямо сказал, что абсолютно индифферентен к пиву.
– Это что, типа аллергия?
– Не поняла она значения слова.
– Нет, это означает безразличие.
– Да.
– С сомнением посмотрела она на меня.
– Быть у родника и не напиться?
– Именно так.
Ко мне относились, как к ишаку, запряженному в повозку. Никто путем не общался, только окрикивали: "Толик, кати телегу сюда! Толик, отвези туда! Толик, разгрузи Газель!" Между мной и коллективом возник такой же уровень общения, как между ишаком и его хозяином. Хозяин был собирательным образом всего коллектива. Меня держали за идиота и через месяц перестали стесняться устраивать при мне темные делишки. Я делал вид, что не замечаю, как Ануш и пара приближенных к ней помощников устраивают какие-то махинации. Мне часто приходилось грузить пиво в машину, где водителем был родственник Ануш, и я подозревал, что это каким-то образом списанный товар.
С другой стороны, мне не было до этого никакого дела, пока меня об этом не спрашивали. Однажды мне посчастливилось оказаться в ненужное время, в ненужном месте. Ануш и ее помощники на специальном аппарате прикручивали новые пробки к пустым пластиковым бутылкам. Это происходило в машине у родственника Ануш. Мне сразу же открылся механизм махинаций. Пустая тара, с новыми пробками, выдавалась за поврежденную во время перевозок, а новая, с такими же этикетками, грузилась в машину родственника начальника склада. Этот родственник, видимо, и доставлял пустые бутылки. Ануш прогнала меня тогда, а в конце смены подошла ко мне.