Робин
Шрифт:
— А ты? — заинтересовался я.
— Я не поехала и поступила сюда. Это было год назад.
— Я бы поехал во Францию, — признался я. — Я знал одного француза. Он говорил, что нет города лучше, чем По.
— Может быть, и я бы решилась, если бы можно было взять с собой сестру, а разлучаться с ней мне не хотелось, ведь она моложе меня на два года и я могу оказаться ей необходима. Но я не прогадала, не попав в чужую страну. Это место очень славное.
Я подумал, что раз уж девочка из далёкого детства исчезла из моей жизни, то в этом есть и хорошая сторона, потому что мне не надо, делая какой-то выбор, думать о том, что будет с сестрой.
— Расскажи,
Я добросовестно поведал наши ночные приключения, умолчав и на этот раз о том, что знаю убийцу женщины по имени Джулия.
Фанни покачала головой.
— Ты очень неосторожен, Робин, — сказала она. — Это очень хорошо, что ты не побоялся спасти молодого хозяина, однако ты напрасно стал выслеживать грабителя, ведь он легко мог тебя убить. Но раз этого не случилось, и ты поступил геройски, то ты вправе рассчитывать на благодарность. Теперь ты будешь жить совсем иначе. Ты будешь воспитанным мальчиком, выучишься на юриста или на врача, а может, на инженера. Только для начала, пока к тебе ещё не привыкли, ты должен вести себя примерно и быть послушным.
— А потом, когда ко мне привыкнут? — пожелал узнать я.
— Потом, когда ты усвоишь новые привычки, ты и сам не захочешь возвращаться к старым. Хочешь дружеский совет?
— Я никогда не отказывался от хороших советов.
— Не серди Агнес, — значительно произнесла Фанни. — И не дай тебе Бог взять что-нибудь без спроса, даже самый что ни на есть пустяк.
В устах кого-то другого это предупреждение могло показаться обидным, но Фанни сумела придать ему оттенок дружеской заботы.
— Тебе очень повезло, Робин, так что не разрушь счастье собственными руками.
— Я буду стараться, — доверительно пообещал я.
Я подумал, уместно ли будет в эту минуту или позже спросить её о папиросе. Ясно, что она не курит, так стоит ли заводить об этом разговор?
— Вот и хорошо, — одобрила моё намерение Фанни. — А теперь я отведу тебя в столовую, иначе ты опоздаешь к завтраку, а заставлять себя ждать, да ещё в первый же день, нехорошо. Вчера тебя догадались покормить?
Я был настроен слишком милостиво, чтобы говорить горькие истины, и к тому же был озабочен скорым приходом в столовую, поэтому ответил просто:
— Было очень поздно, и я не хотел есть.
— Ну, что же ты стоишь? — поторопила меня Фанни. — Пойдём.
Я чуть было не спросил, нельзя ли мне поесть здесь, до того страшился встречи с семьёй моего нового отца, но устыдился самого себя. Всё равно ведь с ними придётся встретиться, так что чем это скорее произойдёт, тем лучше.
Столовая меня почти устрашила, настолько она была велика, великолепна и богата. Если не знать заранее, что это такое, то можно подумать, что попал в самый главный зал королевского дворца, вот только тронов возле длинного стола многовато.
— Доброе утро, Робин, — приветствовал меня отец.
Здесь он казался другим, не таким, каким был вчера, но по-прежнему добрым.
— Доброе утро, отец, — отозвался я, стараясь попасть в тон.
Я заметил, что мужчина, которого я ещё не видел, но который, судя по всему, был старшим братом отца, не очень-то доволен моим ответом. Не то, чтобы он нахмурился или посмотрел на меня недоброжелательно, но он как-то странно опустил глаза. А что такого я сказал? Со мной поздоровались, и я ответил. Не мог же я сказать: "Добрый вечер". Или он вообще против моего появления? Жаль, если это так, потому что
Не подумайте, что я всегда такой умный и наблюдательный. Конечно, и того и другого у меня в избытке, иначе в нашем деле нельзя, но сейчас мне пришлось усилить свои способности, потому что в подобном положении я ещё не был. Именно поэтому, а не от любви к искусству, я отметил, что отец Уинкл, которого я узнал по тёмной сутане, тоже неприятно задумчив. У него было немолодое, узкое, бледное, даже какое-то желтоватое лицо, гладко выбритое, хотя ему пошла бы небольшая борода, тогда он походил бы на христианского мученика, который ещё не совсем замучился и даже далёк от мученического конца, но уже встал на этот скорбный путь. Почему-то мне этот священник не нравился, с первого взгляда не понравился. Более того, он вызывал во мне беспокойство, почти страх, причин которых я не находил. Может, это была реакция на недовольство, которое он выразил ночью при виде меня?
Все эти мысли вертелись в моей голове, не нарушая естественного хода действия.
— Доброе утро, леди Кэтрин, — сказал я, полагая, что старухи более чувствительны к проявлению внимания, чем мужчины, и, пожалуй, она обидится, если я не поздороваюсь с ней следующей.
— Доброе утро, Роберт, — милостиво ответила она и посмотрела на моего отца.
Конечно, предпочтительнее услышать в свой адрес слово «горшок», чем оказаться в печи, поэтому я был рад хотя бы тому, что, назвав меня не «Робин», а «Роберт», она на меня не сердилась.
— Доброе утро, мистер Эдвард, — поздоровался я с братом хозяина.
— Доброе утро, мальчик, — сдержанно отозвался тот.
Спасибо, что отозвался.
— Доброе утро, отец Уинкл, — сказал я.
— Доброе утро, сын мой.
Что за манера у священников навязываться в отцы?
Хорошо, что за столом было всего четыре человека, а не то из-за нелепой церемонии приветствия завтрак бы дважды успел остыть.
— Садись, Робин, — пригласил меня отец, указывая на место между собой и священником.
Еду разносила Фанни и по дружбе положила мне самые лучшие куски, во всяком случае я такой вкуснятины никогда не ел. А уж тарелок она наставила! Хватило бы на десять таких больших семей, как семья миссис Хадсон. Сначала я даже подумал, что они решили сделать что-то вроде праздника, воспользовавшись, как предлогом к нему, моим появлением, и сейчас накинутся на еду так, что только хруст пойдёт, но они никакой радости при виде угощения не выразили и взялись за вилки вяло, словно уже наелись. Ну, а уж я привередничать не стал. Вилкой мне было непривычно орудовать, ну да ведь на то мне и даны пальцы, чтобы управиться в трудном деле. Я уже чуть заглушил терзающий меня голод, когда заметил, что леди Кэтрин надменно сидит над своей тарелкой, не прикоснувшись к еде, а остальные лишь слабо ковыряют вилками. Поначалу я решил, что они не хотят есть, а потом заподозрил, что дело во мне. Что-то я делал не так, как полагается, и в замешательстве посмотрел на свою тарелку.