Ривер Уайлд

Тоул Саманта

Делаю глубокий вдох, беру себя в руки, и открываю дверь.

— З-здравствуйте. — Мой голос дрожит. Я ненавижу это.

С усилием выпрямляюсь.

— Ривер.

Он меня знает. Я его — нет.

Но все знают, кто я.

Ребенок убийцы полицейского.

Если бы только они знали правду!

Интересно, работал ли он с моим отчимом? Был ли его другом?

Все дружили с отчимом.

Потому что не знали его настоящего.

Офицер смотрит на меня с отвращением.

Как и все в этом богом забытом

городке.

Иногда я жалею, что мы не можем уехать. Но бабушка не хочет. Она всю жизнь прожила в этом городе. Она родилась в этом доме. Говорит, что и умрет здесь.

И говорит, что мы не бежим от наших проблем. Мы встречаемся с ними лицом к лицу.

Но если бы я мог убежать, я бы это сделал. Далеко-далеко.

Но я не могу. Поэтому стою здесь.

Упираюсь кроссовками в пол, пытаясь стоять ровно. Рука на двери, за которую я держусь, дрожит.

— Бабушка дома? — спрашивает он.

Я киваю, пульс бьется в моем внезапно пересохшем горле.

— Ну, можешь пойти и позвать ее?

Я снова киваю. Но не могу пошевелиться. Не могу оторвать ни ног от пола, ни руки от двери.

Он хмурится, на его лице проступают морщины, и делает шаг вперед, стуча ботинками по деревянному крыльцу.

«Топот ботинок по ступенькам. Он дома».

Он наклоняется ко мне.

— Да что с тобой такое, парень? Ты что, умственно отсталый?

Парень.

«— Ты сделаешь то, что я тебе скажу, парень».

— Нет, он не умственно отсталый. — Резкий голос бабушки похож на спасательный плот посреди ночного кошмара. Ее мягкая, но сильная рука опускается на мое плечо, успокаивающе сжимая, и я немного расслабляюсь. — Может, в этих краях ты и закон, но никогда больше не разговаривай так с моим внуком.

Офицер смотрит на нее сверху вниз.

Бабушка, может, и маленькая — я уже выше ее, — но свирепая.

Она вздергивает подбородок и смотрит прямо на него.

— Неважно, — бормочет он. — Я здесь только для того, чтобы передать сообщение.

— Какое? — спрашивает бабушка.

По его лицу пробегает улыбка. И это не добрая улыбка. Он засовывает руку в карман и достает конверт официального вида, но не отдает его. Вместо этого холодным и спокойным голосом говорит:

— Прошлой ночью в тюрьме, где содержалась ваша дочь, произошел бунт. Одна из заключенных заколола ее. Спасти ее не удалось. Она мертва.

«Она мертва.

Мертва.

Нет».

Бабушкины пальцы сжимают мое плечо. Единственный признак того, что она слышала, что он только что сказал.

Он протягивает

бабушке конверт. Она его берет.

— С вами свяжутся по поводу тела.

«Тела».

Затем он поворачивается и уходит.

«Мертва.

Заколота.

Тела.

Мама.

Нет».

Слышу, как кто-то кричит.

Не понимаю, что это я, пока бабушка не притягивает меня в свои объятия, крепко прижимая к себе.

— Нет, нет! — Я отталкиваю ее, чуть не падая навзничь.

— Ривер…

— Нет! Она не... она не... нет!

Я поворачиваюсь и бегу через весь дом.

«Она не может быть мертва. Не может.

Нет».

Я возвращаюсь в мастерскую.

Стеклянный шар там, где я его оставил.

Она никогда его не увидит, потому что мертва.

Мертва из-за меня. Из-за того, что я натворил.

Схватив шар, швыряю его в полку, где стоит все, что я для нее сделал.

Шар влетает туда с оглушительным грохотом, разбивая все стеклянные предметы.

Но этого недостаточно. Боль по-прежнему в моей груди. И она невыносима.

Взяв одну из металлических труб, которые мы используем для выдувания стекла, и начинаю размахивать ей, нанося удары по всему, что могу.

Звон разбитого стекла — единственное, что слышно. И еще бешенное биение сердца.

И вот, бить уже нечего. Перед глазами стоит туман, дыхание затруднено. Я роняю металлическую трубу, и в гулкой тишине та с громким лязгом падает на пол.

Я сжимаю и разжимаю кулаки.

«Мертва.

Мама мертва».

— Ривер, — доносится с порога нежный голос бабушки.

Я перевожу на нее затуманенный взгляд.

— О-она мертва.

Ее глаза потускнели.

— Да.

— О-она… Я-я у-убил ее! Я у-убил маму!

— Нет. — Ее голос тверд. Она делает шаг вперед.

Я отступаю, натыкаясь на верстак.

— Д-да! Я-я у-убил ее! Е-ее бы там не было, если бы я не…

— Прекрати! — Ее голос звучит как раскат грома.

Я сжимаю дрожащие губы, удерживая всю боль внутри.

Бабушка подходит ко мне и нежно обнимает за плечи.

— Ты не убивал свою маму, — мягко говорит она, но ее голос срывается. Она откашливается. — Я не позволю тебе нести в себе такой груз. Твоя мама не хотела бы, чтобы ты винил себя. Ни в чем из того, что случилось много лет назад, не было твоей вины. Ты меня слышишь? Ты был всего лишь ребенком. Ты все еще ребенок.

Я опускаю подбородок, киваю, давая ей ответ, которого она хочет.