Ричбич
Шрифт:
Кисть начала ныть.
Сигнал. Стою на месте. Она бежит. В прыжке выпад. Флэш-атака. Мимо – черт. Контрдействие. Первая защита. «Что, метишь в голову?» Защита – флэш-атака! – моя шпага снова шлепает по ее шлему. Знаю, моя соперница бесится.
Борис Анатольевич стоит, скрестив руки на груди – переживает. Непредсказуемый и неуправляемый поединок.
Сигнал. Дразню соперницу. Она делает выпады. Первая защита. Выпад. Ее шпага снова бьет меня по кисти. «Дрянь!» Выпад, атака, атака, удар по шлему. Корпус. Очко мое.
Кисть
«Что, Борис Анатольевич, папа, неприятный поединок?»
Седые брови зло собрались на переносице – он готовит речь для меня. Грозную, устрашающую, что-нибудь про темное будущее и обоссанные двенадцатью кошками обои. Нужно стараться и работать на износ. Ты должна. Ты обязана.
«Я не должна и не обязана».
Сигнал. Стою на месте. Соперница неуверенно подскакивает. Прыгает назад-вперед. Я опускаю руки, позволяя ей забрать самую легкую победу в ее карьере. Укол. Сигнал. Она вскидывает руки от радости.
Смотрю на отца. Его глаза округлились. Рот открыт. Укол. Она забирает еще одно очко.
Сигнал – укол. Сигнал – укол. Ноющая боль пронзает до кости. Слезинки прозрачными зернами упали с моих ресниц. Смотрю на отца, стою, не двигаясь.
Он разворачивается к судьям.
«Анна Купер снимается с соревнований. Техническую победу одержала…»
– Я с тобой позже поговорю, – отец стоит уже возле меня. Лицо у него красное.
– Я ухожу из спорта, – впихиваю ему в руки шпагу, шлем. Чувствую, что вместе с ними оставляю в руках отца непосильный груз – такой, что ноги как будто оторвались от пола, и спина стала прямее.
Меня дома ждет девочка-фейерверк.
***
Новый замок еще не разработался. Ключ туго входит. Сейчас расскажу ей, что учудила. Она-то меня поймет.
– Эй, Полторашка! – вваливаюсь в квартиру.
Полторашка… Ехала домой и думала, что прозвище «Полторашка» очень четко описывает маленький рост моей подруги и ее способность в один присест выпивать полтора литра пива.
Мне не терпелось ее обрадовать своей филологической находкой. Но дома оказалось темно. Никого. И ванная пуста.
Полторашка должна была уже два раза смотаться за вещами и вернуться.
Оседаю по стене, теребя блестящий ключ. У меня ведь и телефона ее нет. Может, ее подружки уговорили, и она передумала? Кто я для нее? Так, случайное пьяное знакомство в баре.
Не бывает долго и хорошо. Бывает долго и херово – это вероятнее всего.
В замочную скважину кто-то пытается вставить ключ. Вставляет – достает. Вставляет с усилием, со скрежетом вынимает.
– Да, кто там?! – кричу. – Открыто.
В дверь вваливается Полторашка.
– Ну и что это за ерунда? Замки, Аньк, для того, чтобы ими запирались, – надо мной склоняется хохочущая детская мордашка. – Эй, ты чего без настроения?
Я встаю и крепко прижимаю к себе гнома в розовой ветровке.
– Кажется, меня
– Шеллак мне на ноготочки! Ты хоть предохранялась? – она чихает, не останавливаясь. Ей нравятся ее же пошленькие шуточки, все розовое и я.
– Ты же поняла, что я не по тыковкам? – сообщает она, не разжимая объятий. И опять чихает, смеясь над своим контекстом.
Я плачу и киваю.
– Ух, ты! Что это у тебя? Татуля? – отстранившись, смотрит на меня Полторашка.
Я опять киваю:
– Решила сделать себе памятный подарок.
– Мне нравится, – она внимательно присматривается к раздраженной иглой коже на скуле, где тонким шрифтом красуется «baby girl».
– Правда? – уточняю я.
– Конечно! Ты моя девочка… – Полторашка крепко обнимает меня. – Еще что-нибудь?
Я качаю головой, всхлипнув от обиды, свободы и счастья.
– Тогда я должна тебе кое-в-чем признаться, – Полторашка виновато смотрит на меня.
– Историю про маму я уже слышала, – улыбаюсь я, но понимаю, здесь явно не до смеха.
ОН 1
Надо сменить рингтон с этого писклявого на «Раммштайн» или на «Полет шмеля» какой-нибудь…
Сложно угадать утреннее настроение. Хотя, что тут угадывать. Вид на Нижний Новгород из окна облезлой хрущевки Сормовского района ужасен под любую музыку в любое время. Хватаю мобильник: «ААА!» – безумная боль простреливает кисть.
– Ты чего шумишь? – в проеме комнаты появляется среднего роста сухопарый мужчина.
– А ты чего так рано встал, пап?
– Последнее время совсем не спится, – признается отец, присаживаясь рядом на диван.
– Препараты принимал?
– Принимал-принимал. Что у тебя с рукой?
– Как будто защемило.
– Перевяжи эластичным бинтом. И не нагружай, – пошлый контекст считывается по его ухмылке. – В аптечке есть. Завтракать будешь?
– Ес, – я улыбаюсь отцу, а самому хочется выть. И не только из-за руки.
– Пойду лягу. Чего-то тяжело. Завтрак на столе, – папа кладет ладонь на мою голову, на миг прижимается к ней лбом, словно передавая мне немного своей заботы и тепла.
Отец был резан и не раз. Так сложилась его судьба. Началось, думаю, с перерезанной пуповины, потом резал вены от неразделенной любви, после налетел на нож в разборке с ворами , а затем его резали хирурги – опухоль. И теперь вот он снова оказался под ножом, но уже из-за онкологии. Так вот всю жизнь на острие. Оттого, думается, отец все особенно тонко чувствовал. Еще полгода назад этот старик с высушенным лицом выглядел иначе, подмигивал девятнадцатилетним девчонкам и давал фору всякому на любовном поприще. Но шесть месяцев изнуряющих операций, терапий и восстановления состарили его лет на тридцать. Некогда густая шевелюра поредела от химии и облучения. Психанув, недавно он состриг эти остатки до белого черепа. Кожа пожелтела.