Ричард Львиное Сердце
Шрифт:
В нашем «Ряде исторических романов» мы ставим его на одну доску с Твэном и Кроуфордом, с которыми он и непосредственно соприкасается некоторыми сторонами. Юлет, несомненно, ещё один из наших желанных представителей новой школы романистов-историков, которую мы взялись проповедовать. Из всего уже сказанного нами читатель увидит, насколько в общем верно и полно, даже в смысле событий, показан тут Ричард. Вымысел сосредоточивается на Чудном Поясе, и его легко выделить, зная историю. Во всём остальном в каждой строчке видно желание автора держаться правды, былого, чем помогает глубокое изучение не одних пособий, но и летописцев эпохи.
Но важнее всего, что такое изучение сроднило Юлета с духом эпохи. Перед нами не столько внешний быт далекой старины, сколько помыслы, настроения, особенно страсти и надлежащее выражение их в языке действующих лиц. Перед нами понятные, хотя и столь далекие, товарищи на жизненном пути, ибо это — живые люди; а сам Ричард, Генрих II и Бертран де Борн — настоящие изваяния
Вот сходство Юлета с Кроуфордом. Если тут же мы видим различие между, так сказать, рафаэлевским серафизмом второго и микеланджеловской резкостью и свифтовским юмором первого, то, быть может, тут дело не столько в авторах, сколько в разнице одинаково хорошо понятых эпох: на это намекает нежная поэзия ночных шорохов и невидимых песен, которая окружает наших героев при отплытии из Мессины. И если Кроуфорд поражает нас богатством психологии при описании одной ночи в двух томах, то Юлет изумляет уменьем выдержать основной тон, не растеряться среди обширного сцепления годов и событий, обнимающих всю Европу и Азию и всю феодальную бестолковщину.
С Твэном же Юлета роднит даже внешний прием: кто читал наше введение к «Жанне д’Арк», тот сразу заметит, что Юлет сделал из аббата Милó точно то же употребление, какое тот — из сьёра де Конта. У него даже в названиях глав слышится летописный тон; а в посвящении другу он называет свой роман «Летописью об Анжуйце и о благородной даме». Мы готовы бы предположить подражание, если бы не указанное в том же введении общее стремление к этому приему, которое мы считаем естественным венцом новой школы.
С исторической точки зрения мы считаем наш роман почти безукоризненным: по богатству и правдивости содержания он далеко превосходит В. Скотта. В нем не упущено ничего существенного и всё поставлено обдуманно на своем месте, в верном освещении. Роман начинается с 1189 года, когда Ричарду было уже тридцать два года, зато краткий, но художественно веденный рассказ Ричарда Жанне о прошлом выясняет и начало деятельности героя. От этой-то выдержанной историчности роман вышел грубоватым, местами жестоким — мы не советуем читать его тем дон Кихотам романтизма, которые ищут нежной поэзии в средних веках и считают педагогией «нас возвышающий обман».
Что же касается вымысла, то он проведен и выдержан художественно и опять-таки в духе эпохи. Пред нами ужасное самозаклание самого законного и творческого чувства, высшего человеческого наслаждения, как мимолетной награды за вечную горькую участь. Пред нами жестокий плод борьбы между трепещущей соками жизнью и мертвящим мистицизмом средневековья, между голодной личностью и призраком заоблачных мечтаний. Тут щемит сердце от отголосков Данта, из «Ада» которого взят и эпиграф к роману.
Но здесь же ангельская чистота поэзии покрывает грязь исторической прозы в романе. Добровольное подавление могучей страсти могучих, полных жизненных соков натур, мало того, самопроизвольный развод влюбленных мужа и жены, в нем — борьба природного добра с грубостью века, в ней — идеал нравственной силы женщины, побеждающей собственный ад и смиряющей льва, — это ли не шекспировская музыка? Кто не задумается, с содроганием сердца, со слезой на глазах, над той общечеловеческой задачей, которая искусно скрыта здесь под оболочкой причуды, такой естественной в полные чудес средние века? И кто не поверит, что хоть далеко от зверей того времени до нашего утонченного поколения, но их, пожалуй, легче покоряло Святое Древо, чем всё то, что мы не знаем, как назвать — сознанием долга, голосом совести или велением рассудка?.. Да, Чудный Пояс — чудная мысль, за переживание которой хочется от души поблагодарить далекого от нас автора.
Спасибо ему и за то, что он знакомит нас с перлами поэзии трубадуров. Но тут наша признательность должна быть разделена между иностранным автором и отечественными знатоками средневековой поэзии.
С.-Петербург, 15 июня 1902 года.
А. Трачевский
КНИГА I
ДА!
EXORDLIUM
ЧТО ГОВОРИТ АББАТ МИЛÓ ПО ВСЕМУ СВЕТУ ПО ПРИРОДЕ ЛЕОПАРДА
Мне [3] нравится описание леопардов, сделанное этим почтенным человеком [4] , и, по мне, оно может пригодиться нам гораздо больше, чем вы думаете. Милó был картезианец [5] , настоятель монастыря Сосновской Божьей Матери близ Пуатье [6] . Он отличался тем, что по гроб жизни был другом такого человека, который дружил лишь с весьма немногими. Про него можно сказать наверно, что вообще он знал о леопардах столько же, сколько и всякий другой в его время и в его стране, но личные его познания были
3
Exordlum — вступление. Аббат Мило, как приличествует католическому монаху 12-го века, должен был писать по-латыни. Юлет и назвал вступление к своему роману Exordium, то есть начало речи, которое Мило посвящает «urbi et orbi» — обычное выражение древних римлян, когда они обращались ко всему свету.
4
Аббат Милó — настоятель цистерианского монастыря Марии Сосновской в Аквитании. Этот аббат пошел за королем в Иерусалим. Он был при короле до конца его болезни, закрыл его глаза и рот, когда он испустил дух, и собственными руками умастил ему голову бальзамом. Милó управлял своим аббатством с 1190 по 1227 гг.
5
Описываемое время было разгаром средневековья во всех отношениях. Тогда обновилось и высшее проявление церковного мистицизма — монашество. Старинная бенедиктинская и клюнийская братия падала, несмотря на то что она старалась сливаться в конгрегации или ордены, подчиняясь одному из своих монастырей как главе. Но на смену ей появились, особенно во Франции, чернецы-отшельники. Из них самыми строгими были картезианцы. Их гнездом был монастырь у Гренобля. Папа утвердил этот новый орден лишь в 1170 году. Картезианцы жили как бы в одиночном заключении — каждый в своей келье; разговаривать не дозволялось. Они занимались ручными работами, благотворениями, даже постройкой церквей. Особенно любили они книжное дело: это — одни из самых начитанных монахов. Ходили они в белом, иногда накидывая черный плащ. С 1229 года во Франции завелись и картезианки. Они исчезли в 1790 году, но картезианцы встречаются и теперь именно во Франции.
6
Пуатье — столица Пуату. В Пуатье находится краса средневекового зодчества — собор Богоматери 12-го века, весьма важный и для истории искусства вообще. Это — перл романского (частью византийского) стиля; но в его лицевой стороне, разубранной сводами, лепкой, статуями, а также в боковых входах уже показывается новорожденный готик.
"У вас в книгах, — говорит он, — пишется, что Леопард — отпрыск Львицы и Парда; и, если допустить, что реалисты [7] хоть сколько-нибудь правы, то уже самое его название устанавливает этот факт. Но мне кажется, что его скорее следовало бы назвать Леолуп, то есть рожденный волчицей от льва, ибо в нем живут два естества, две породы. Такова природа леопарда: это — пятнистый зверь, в котором живут две души, — одна мрачная, другая светлая. Он сам черен и золотист, увертлив и силен — словом, кошка и собака. Голод гонит собаку на охоту: и с леопардом то же. Страсть подстрекает кошку: и с леопардом то же. Кошка самостоятельна, и леопард тоже. Собака ещё повинуется малейшему кивку человека: леопард точно также может повиноваться человеку. У леопарда такая же мягкая шерсть, как у кошки. Ему тоже нравится, чтобы его гладили, но, при случае, он, как и кошка, способен оцарапать своего друга. Теперь ещё вот что. Его неустрашимость, опять-таки, чисто собачья: он не знает страха идет прямо к цели, и его от неё не отвлечь, но он злопамятен. Благодаря своим кошачьим свойствам, он осторожен и предусмотрителен, падок на лукавство и измену, не слушается советов и держится своего мнения. Словом, леопард — животное своенравное".
7
Схоластический реализм — противоположность нынешнему.
В средние века реалистами назывались именно философские идеалисты: они признавали понятия существующими «реально», вне нашего разума. Отцом этого реализма считается архиепископ кентерберийский Ансельм, умерший в 1109 году.
Это любопытно и, пожалуй, верно. Но смотрите, что он говорит дальше:
"Я знал человека: то был мой дорогой господин, великий король. Он к гербу Англии прибавил леопардов. Это было ему более к лицу, чем его отцу: он сам больше походил на это изображение. О нем-то я и собираюсь начать свое повествование — о том великом муже, в котором боролись два разных естества, как в двух совершенно разных людях, и о котором спорили две различные судьбы. Ему пели хвалебные гимны и его же презирали, его ненавидели и любили; он сам являлся то расточителем, то скрягой, то королем, то нищим, то рабом, то свободным, то богом, то простым смертным. О нем-то — о короле Ричарде Да-и-Нет [8] , которого так прозвали (а потом перестали прозывать) — и пойдет моя речь".
8
Да-и-Нет — так действительно прозвал Ричарда ядовитый трубадур Бертран де Борн.