Рейд
Шрифт:
– Приемлемо. – Сразу согласилась модель.
– На это потребуется пять-шесть дней.
– Приемлемо.
– Я укажу тебе квадрат, где они будут через пять-шесть дней.
– Сколько их будет?
– Шесть-восемь.
– Приемлемо. – Ответила Ольга.
Приемлемое! Это было глупое, высокомерное заявление. КК 0041 ПУ 611 чуть подумал и решил предупредить её:
– Оппоненты будут высоки степени опасности.
– Приемлемо. – Беспечно скрипела она.
– Высоки степени опасности.– Повторил он.
– Для тебя,– высокомерного
Жаль, что она не была его подчинённой, для такого поведения у него был специальный протокол. Сейчас он бы с удовольствием воспользовался им.
Впрочем, он не стал настаивать, и развивать тему, но про себя подумал, что она ещё пожалеет о своей заносчивости:
– Нужна ли будет группа сопровождения? Огневая поддержка?
– Я рассчитана на автономную работу.– Всё так же беспечно говорила она.
КК 0041 ПУ 611 всё меньше и меньше понимал, что происходит, и это начинало его тревожить.
– Связь? – Спросил он, поднимая планшет и полагая, что и тут будет что-нибудь необычное.
Так они и оказалось.
– Стандартный внутренний коммутатор. Диапазон волн стандартный. Режим радиомолчания.
«Радиомолчание». Этого следовало ожидать.
– Связь односторонняя. – Продолжала Ольга. – Инициатор контакта – я. В случае, если я не выхожу на связь в течение трёх суток, и вы не видите моего индикатора, отправляете поисковый отряд. Остатки моей структуры должны быть возвращены в Центр. Пеленг – мой внутренний маяк.
Она ткнула когтем в экран его планшета.
– Я выгляжу так.
И тут же на планшете появилась серая точка.
– Ясно. Это всё? – Спросил КК 0041 ПУ 611
– Всё, – ответила Ольга. – Приступайте.
Последнее слово было одной из форм протокола директив. По сути, она ему приказывала. КК 0041 ПУ 611 не удивился и решил не оспаривать протокол. Только сделал пометку в записях для будущего отчёта. Она брала всю ответственность на себя. У него сохранилась запись их разговора. И это его устраивало. Это было единственной вещью во всём этом деле, которая его устраивала.
Ночь, двадцать пять градусов, звёзды. Удивительно, как хорошо бывает в степи. Ни пыльцы тебе, ни мошки, ни зноя. Саблин отключил электрику и скинул шлем, он болтался на затылке. Респиратор тоже стащил с лица, дышал полной грудью, этим замечательным прохладным воздухом. Только саранча стрекочет вокруг, летает в свете фар БТРа, её так много, что стрёкот множества крыльев сливается в нудный, непрерывный гул. Она летит к дороге, вместе со степным пухом, со всех окрестных пыльных барханов, привлекаемая тучами пыли и шелестом электроприводов. Если бы не саранча, можно было бы думать, что ты в раю. Впрочем, Саблин так и думал, сидя на броне, облокотившись на ствол двадцатимиллиметрового орудия и покачиваясь в такт неровной дороге. Под ребристыми колесами скрипят пыльные наносы, маленькие барханичики, что за ночь собрал на дороге ветерок.
И вдруг зашелестели колёса, инерция качнула его вперёд, бронетранспортёр встал. Сразу, сзади его догнала пелена мелкой пыли. Саблин натянул респиратор.
И секунды не прошло, как остановились, а со второго БТРа уже кричат:
– Аким, чего встали-то? Приехали?
– Сейчас, – кричит Саблин в ответ и стучит прикладом по броне. – Вася, чего стоим?
– Пост, – орёт водитель из кабины через открытый люк.
– Пост, – кричит Саблин назад в пыль.
– Сотника на пост просят, – орёт мехвод Вася из БТРа.
– Сотника на пост, – кричит Саблин назад.
«Сотника на пост, – отзываются дальше, и ещё дальше, и ещё, – сотника на пост».
А из темноты в свет фар выходит солдат в пыльнике, с винтовкой, в шлеме, открыто подходит к БТРу и говорит:
– Товарищи сапёры, у вас сигаретки не будет, второй караул без сигарет.
Солдат молодой вроде совсем, и Юра ему отвечает с брони:
– А где ты, балда, тут сапёров увидал?
– А, так вы казаки, – солдат приглядывается к эмблеме на броне, – товарищи казаки, дайте сигаретку.
– А где ты, балда, тут казаков увидел, – кричит Зайцев.
Все на броне смеются, солдат стоит растерянный, светит фонариком на броню, а там и вправду две эмблемы казачья и саперная, смотрит молодой солдат на них и не понимает, с кем говорит.
Юра лезет в карман пыльника достаёт смятую, почти пустую пачку сигарет, протягивает её солдату:
– На, и запомни, мы не просто казаки, пластуны мы.
– Спасибо, пластуны, – говорит солдат, заглядывает в пачку, – что, все мне?
– Бери-кури, до боя не помри, – говорит Юра.
Все опять смеются. Юрка балагур.
– Зря, Юрка, ты его балуешь, – говорит старый казак-урядник Носов.
У Носова это двадцатый призыв, он всё знает.
– Сигареты у него офицер отобрал, чтобы в карауле не курил.
– Да ладно, пусть покурит, – говорит Юра.
Тут из клубов оседающей пыли в свет фар выходит подсотник Колышев. Идёт, разминая шею и плечи на ходу, подходит к солдату.
И вдруг далеко на юго-западе небо осветил всполох. Яркий. А потом ещё один. И ещё. И через шелест саранчи докатилось тяжкое: У-у-м-м-м. У-у-у-у-м-м. У-у-у-у-у-м-м-м-м.
– Двести десятые, – говорит Зайцев, с каким то неопытным злорадством.
Все смотрят в ту сторону.
Все на броне знают, что это значит. Так при взрыве освещают небо тяжёлые двухсот десятимиллиметровые снаряды.
– Они, «чемоданы». Век бы их не слышать. – Говорит Юра, он встал на броне, смотрит на юго-запад, туда, где всполох за всполохом взрывы освещает небо.
– Вот туда и поедем, – говорит, наконец, Юра.
– Ну, а то куда же, – подтверждает его слова урядник Носов. – На аэропорт пойдём.