Революция
Шрифт:
Французы, конечно, любят все вонючее. Сыр, трюфели. Наполеон в одном письме просил свою Жозефину не мыться до его возвращения, чтобы он через несколько дней мог насладиться ее запахом. Я читала про эти фишечки, я в курсе. Но трупы — это перебор. Мне кажется, я сама помру, если сейчас же не выберусь из этого подземелья, — а готы ведут себя так, будто ничего особенного не происходит. Я начинаю напевать себе под нос — «рамонзов». Потому что вот именно сейчас я бы очень, очень хотела забыться наркозом.
Мы наконец движемся наверх. Под ногами уже не каменный
— Я бы не прочь перекусить, — говорит красавец.
А вот я, боюсь, никогда в жизни не смогу больше есть.
— Отдайте фонарик, — прошу я. Мне не терпится поскорее убраться отсюда, позвонить в полицию и сообщить, что я наткнулась на залежи гниющих трупов.
Гот протягивает мне фонарик, направив луч в мое лицо, и замечает:
— У вас кровь. — Он касается моего лба, и его пальцы окрашиваются красным.
— Меня угораздило грохнуться в туннеле.
Пока я ищу в рюкзаке салфетки, он поворачивается к Анри и приглашает его, как он говорит, «вместе отужинать».
— Увы, не могу, — отвечает тот. — Мне надо домой. Жена и так меня убьет.
Жена? А на вид ему не больше восемнадцати.
Остальные готы тоже отказываются. Тогда красавец смотрит на меня, но Анри оттаскивает его в сторону раньше, чем я успеваю заявить, что никуда с ним не пойду. Я слышу, как они шепчутся.
— Оставь его, — сердится Анри. — Это слишком опасно.
— Я не могу бросить его на улице, ты же видишь, он совершенно беззащитен, — отвечает красавец. — Мы и так потеряли слишком много людей.
Опять обо мне в мужском роде! Задолбали.
— Слушайте, — говорю я, — все это страшно трогательно, но я вообще-то не ребенок. Домой как-нибудь доберусь. Такси поймаю или дойду до метро. Не парьтесь, ей-богу.
Я озираюсь в надежде увидеть Виржиля или Жюля. Хоть кого-нибудь знакомого. Красавец целует своих друзей на прощание, затем забирает у меня салфетку и промокает мой лоб.
— О ране следует позаботиться, пока не случилось заражение.
— Может, выйдешь из образа хоть на минуту? — прошу я. — Где здесь метро?
Он смотрит на меня с беспокойством и отвечает:
— Судя по всему, падение смутило ваш рассудок. Вам нужно подкрепиться. Идемте, тут недалеко кафе «Шартр». Я знаю их повара. Он приготовит нам что-нибудь сносное.
— Спасибо, но я не хочу есть, и вообще мне пора домой.
— Позвольте хотя бы проводить вас немного.
— Да легко.
— Постойте, мы кое-что забыли, — говорит он и зачем-то протягивает руку к моей шее. Я хочу отстраниться, но он быстро берет красную ленточку с ключом и прячет под мою рубашку. Затем
Мы направляемся на восток. Дышать нормальным, обычным воздухом — такое облегчение! И как хорошо, что этот сумасшедший день заканчивается. Надеюсь, что вместе с ним закончится и весь дурдом. Главное — как-то найти Виржиля.
— Меня, кстати, Анди зовут, — говорю я.
— Рад знакомству, — отзывается он и слегка кланяется. — Амадей.
— Амадей?.. — удивляюсь я. — Забавно. Я как раз изучаю творчество одного Амадея. Композитора восемнадцатого века.
Тут мы поворачиваем из переулка на рю Риволи, и я встаю как вкопанная.
Кажется, дурдом, который должен был закончиться, только начался.
68
Все мужчины носят хвостики. Все до единого. И одеты странновато: короткие, до колен, штаны, а сверху что-то длинное, приталенное. Женщин на улице мало, и они тоже в странных нарядах. Опять реконструкция? Или ролевая игра? Одна из женщин подходит к нам. Ее длинное, под старину, платье засалено, по лиц) размазана грязь. Она улыбается нам и будничным движением оголяет грудь.
— О господи, уберите немедленно! — выпаливаю я и отворачиваюсь. Не то чтобы меня пугал вид чужой груди, но после прогулки по набитому трупами подземелью я на все как-то болезненно реагирую.
Амадей отмахивается от нее и невозмутимо идет дальше, будто такие встречи для него в порядке вещей. Он шагает быстро, я с трудом поспеваю.
Мимо грохочут повозки — все как одна словно из-под волшебной палочки средневековой феи. Тротуара нет, только дорога во всю ширину. Интересно, с чего вдруг такое месиво под ногами? В Париже не бывает грязи, откуда ей взяться, если все улицы покрыты асфальтом — машины ведь должны как-то ездить. Но машин тоже не видно. Ни такси, ни автобусов, ни мопедов. Нет вывесок и дорожных знаков. Нет светофоров. Иногда попадаются фонари, но в них горит настоящий огонь. Здания все какие-то приземистые. В небе нет самолетов. И вонища здесь почти такая же, как в катакомбах, только пахнет испорченным сыром, гнилой капустой и канализацией.
Будь здесь какой-нибудь фестиваль ролевиков, играла бы музыка. Но ее нет. И сейчас не октябрь, то есть это не Хеллоуин. И не ночь костюмированных фриков, потому что нет никого в костюме гориллы. Но что тогда происходит?
— Поторопитесь! — .Амадей берет меня под руку и прибавляет шагу.
— Куда мы так спешим? — не понимаю я.
— Нехорошо, если нас заметят.
И тут меня осеняет. Все настолько очевидно, что я начинаю смеяться. Долго же я тупила. Это съемочная площадка! Снимают какой-то исторический эпос, кругом бегает массовка, и Амадей беспокоится, что нам влетит, если попадем в кадр. А все те мертвецы — просто бутафория, вот почему ни Амадей, ни его друзья на них не реагировали. Что до запаха… Ну, какое-нибудь хитрое средство из арсенала киношников, чтобы актеры правдоподобнее играли.