Репутация плохой девочки

Кеннеди Эль

На этот раз тема — моя мать.

— Еще раз прошу прощения, — говорит он. — Должно быть, это все еще трудное время.

Его утешительный тон напоминает мне, что я все еще притворяюсь, играю роль, которую я написала, человека, которым я должна быть: скорбящей дочери, все еще оплакивающей свою дорогую маму.

Чего мне никогда не приходилось делать с Эваном.

Черт. Несмотря на все мои усилия, мысли о нем проникают через швы. Он единственный человек, который понимает мои самые мрачные мысли, который не судит и не пытается препарировать

меня. Он понимает, что пустое место, где все остальные хранят своих матерей в своих сердцах, не делает меня плохим человеком. Несмотря на все наши недостатки, Эвану никогда не было нужно, чтобы я была кем-то, кроме самой себя.

— О, это выглядит хорошо.

Кстати, о чертовом дьяволе.

Совершенно ошеломив нас, Эван внезапно ставит стул за наш стол и садится между мной и Харрисоном.

Он хватает гребешок с моей тарелки и отправляет его в рот. Его дерзкий взгляд скользит по мне с самодовольной ухмылкой.

— Привет.

Невероятно.

Моя челюсть не знает, опускаться или сжиматься, поэтому она чередуется между двумя несопоставимыми движениями, я уверена, заставляя меня выглядеть расстроенной.

— Ты не в своем уме, — рычу я.

— Принес тебе кое-что. — Он кладет Blow Pop на стол, затем оценивает меня с почти непристойным интересом. — Ты хорошо выглядишь.

— Нет. Не делай этого. Иди домой, Эван.

— Что? — говорит он с притворной невинностью. Он слизывает лимонное масло из его пальцев. — Ты высказала свою точку зрения. Я пришел, чтобы вытащить тебя из этого заносчивого кошмара.

Он выделяется среди других посетителей, одетый в черную футболку и черные джинсы, волосы развеваются на ветру, и от него пахнет выхлопными газами мотоцикла.

— Давай. — Харрисон, к его чести, спокойно воспринимает это вмешательство. Немного смущенный, когда он вопрошает меня глазами, но сохраняя вежливую улыбку. — Мы хорошо проводим время. Позволь даме спокойно закончить свой ужин. Я уверен, что все, о чем вам двоим нужно поговорить, может подождать.

— О, черт. — Смеясь, Эван наклоняет голову в мою сторону. — Этот парень серьезно? Где ты его нашла? Я имею в виду, черт возьми, Жен, ты фактически встречаешься с нашим учителем естествознания в седьмом классе.

Это стирает дружелюбную улыбку с лица Харрисона.

— Эван, прекрати. — Я хватаю его за руку. — Это не смешно.

— Хорошо, я вежливо попросил тебя, — говорит Харрисон. Он встает и я вспоминаю все случаи, когда копы преследовали меня и Эвана на парковках круглосуточных магазинов и в заброшенных зданиях. — Теперь я говорю тебе. Уходи.

— Все в порядке, — предупреждаю я Харрисона.

— Я понял.

Все еще держа Эвана за руку, я сжимаю хватку. Я ни за что не позволю ему затеять драку посреди этого ресторана и отправить его задницу в тюрьму за то, что он сломал нос копу.

— Пожалуйста, Эван, — говорю я категорично. — Просто уйди.

Он игнорирует просьбу.

— Помнишь, когда это место было магазином одежды? — Эван наклоняется

ближе, проводя пальцами по моей руке, которую я отдергиваю от его прикосновения. — Ты рассказал ему о том, что мы делали это в раздевалке, пока церковные дамы были прямо за дверью, примеряя свои воскресные шляпки?

— Пошел ты. — Мой голос дрожит от гнева, холодный и ломкий, слова едва слетают с моих губ, когда мое горло сжимается. Я бы дала ему пощечину, если бы не была уверена, что это только подстегнет его саботаж.

Чем больше эмоций Эван сможет извлечь из меня, тем больше у него будет доказательств, чтобы продолжить свое преследование.

Отодвигаясь от стола, чтобы встать, я мельком замечаю сочувствующий взгляд Харрисона, прежде чем развернуться и уйти.

Я ударяюсь о перила, отделяющие дощатый настил от пляжа внизу, как машина, врезающаяся в набережную. Я могла бы продолжать идти в океан, ослепленная яростью, если бы это не остановило меня. Я хочу что-нибудь бросить. Запустить кирпич в витрину магазина, чтобы услышать, как она разбивается. Взять бейсбольную биту и разгромить посудную лавку. Что угодно, лишь бы избавиться от этих беспокойных помех в моих руках, от толстого, твердого, как камень, шара ярости, пульсирующего в моей груди.

Когда я слышу шаги позади себя, мой кулак сжимается. Чья-то рука касается моей руки, и я замахиваюсь на середине, когда поворачиваюсь и вижу Харрисона с поднятыми руками, готового к удару.

— О боже, мне так жаль. — Я опускаю руки. — Я думала, ты Эван.

Харрисон нервно смеется и с облегчением улыбается.

— Не волнуйся. Для этого и существуют все эти курсы по деэскалации в академии.

Это мило, его стремление отвлечь все шуткой и полной, сладкой ложкой оптимизма. Во мне этого нет.

— Хотя, на самом деле. Я прошу прощения за все, что там было. Это было так неловко. Я бы придумала ему какое-нибудь оправдание, но Эван и в лучшие свои дни вел себя как придурок. — Я перегибаюсь через перила, опираясь руками на расщепленное дерево. — И все, что ты сделал, это поздоровался в баре, чтобы быть милым. Спорим, ты не ожидал всей этой драмы, да? Получил больше, чем ты рассчитывал.

— Не, я знал, что есть шанс, что у меня будет взбешенный Хартли, если я пойду с тобой на свидание.

Я поднимаю бровь.

— О, неужели?

— Мы ходили в одну и ту же среднюю школу, — напоминает он мне, его голос ироничен, но нежный. — У всех были места в первом ряду на шоу Женевьевы и Эвана.

От смущения мои щеки запылали, и я отвожу глаза.

Так или иначе, знать, что Харрисон был свидетелем наших школьных выходок, еще более унизительно, чем то, что Эван пришел это свидание.

— Эй. Не отворачивайся вот так. У каждого есть свой багаж. — Он подходит и прислоняется к перилам рядом со мной. — У всех нас есть прошлое. Вещи, за которые мы бы предпочли, чтобы люди нас не осуждали. Как кто-то может расти, если мы позволяем ему быть тем, кем он был вчера, верно?