Репейка
Шрифт:
— Точильщика ко мне!
Вошел маленький пожилой человек, явно возмущенный.
— Кто заплатит мне за невыполненную работу, кто отвезет меня обратно к моим инструментам, кто проследит за моими вещами? Я буду жаловаться!
Сержант взглянул на милиционера.
— Я хочу остаться с этим человеком наедине.
Милиционер отдал честь и вышел.
— Уж не бить ли хотите? Что ж, с таким стариком справиться не велика честь! — кричал маленький старичок, а попозже еще выкрикнул громко и возмущенно:
— Я не видел! Никого
Если бы, однако, кто-нибудь заглянул в окно, ему представилось бы весьма странное зрелище. Когда дверь притворилась, сержант закрыл ее на задвижку и с улыбкой указал на стул. Старый точильщик, тоже улыбнулся, сел и по-домашнему положил на стол свою видавшую виды шляпу. Впрочем, за промасленной лентой лихо торчало длинное сорочье перо, говоря о заманчивых прелестях веселой бродяжнической жизни.
— Нет! Я тогда спал, прошу прощения! — опять громко сказал старик, вынимая в то же время сигарету из портсигара сержанта.
— Как поживаете, дядя Янчи? — прошептал сержант и сел на койку, почти вплотную к старику.
— Хорошо, когда я жил плохо? Отец твой наказывал привет передать, мать целует… — И тут же во весь голос сказал: — У меня свидетели есть, изволите знать, и среди них даже священник. Вчера вечером я точил ножи у него во дворе, могу сказать, таких поганых ножей давно уж не приходилось видеть. Чистая жесть… все ж таки стыдно…
— Я не про это спрашиваю, — крикнул сержант и тут же шепотом: — Вы что-нибудь знаете, дядя Янчи?
Старик придвинулся к нему.
— Там сидит один лысый толстяк в соломенной шляпе. Он и тот длинный, который передо мной вошел, связаны друг с другом.
— Точно? Дядя Янчи, это очень важно! — взволнованно прошептал сержант и опять громко спросил:
— А потом куда пошли?
— Спать лег! Там и спал, у священника в яслях… — Старик понизил голос: — Одним словом, толстый с длинным перемигивались, длинный сделал толстому знак рукой, а тот в ответ кивнул.
— Спасибо, дядя Янчи, я не забуду вашей услуги. Если будете в наших краях, передайте от меня поклон отцу с матерью…
Сержант встал, пожал старичку руку, потом подтолкнул из комнаты.
— Отпустите его, — сказал он дежурному милиционеру. — Вот того лысого ко мне.
Старый точильщик был давнишним другом сержанта, однако никто этого не знал. Много раз ночевал старик в их загоне, много бараньего жаркого поел за их столом, а теперь, при случае, любил выступить как частный сыщик. Именно ему был обязан сержант двумя-тремя блистательными своими удачами, но об этом не догадывались даже его товарищи.
— Везет ему, — говорили они; да только много ли проку было бы в этом везенье, не обладай сержант на диво обостренным чутьем, какое мало унаследовать — нужно еще и оттачивать в том многоцветном мире, который редко заговаривает на понятном человеку языке и которому имя природа.
Приземистый лысый человек, моргая, остановился перед столом. Сержант долго смотрел
— Не хотите ли сесть?
Бродяга сел.
— Молчи, Репейка, — сказал щенку сержант и прикрикнул: — Сидеть! — так как чувствовал, что помощь ему уже не понадобится. А если Репейка и поворчит немного, что ж, это не беда.
— Курите!
На столе, на белой бумаге лежал катышек из шкварок, и сержант держал сигареты так, чтобы бродяге пришлось тянуться к ним над бумагой.
— Руки дрожат? Понимаю…
— Я уже старый человек, сами видите.
— Старый… конечно. Но не у всех стариков дрожат руки. У старого Ихароша, например, уже не дрожат… умер он ночью. Паралич сердца…
— Я не знаю, кто это…
— Доктор сказал: паралич сердца. Слишком долго продержали его под подушкой. На другой день и умер…
Приземистый лысый человек опустил руки на колени: они так дрожали, что сигарета едва не выпала из пальцев.
— Любите шкварки?
У бродяги едва шевельнулись губы:
— Ем, когда есть…
— Вот же! — Сержант пододвинул бумагу со шкварками, и его лицо стало каменно жестким, однако руку он держал так, чтобы успеть помешать, если бродяга все же потянулся бы за катышком.
— А я после так и объясню: решили покончить с собой… Берите, берите! Все быстрее, чем веревка…
На лысой голове бродяги проступили крупные, как горох, капли пота.
— … Раз и готово… Кстати, аптека в Бактахазе получила новую партию…
Лицо лысого совсем посерело. В углах рта показалась пена, он хотел встать и не мог.
— Ваш напарник раскололся, — продолжал сержант. — Хотите сделать чистосердечное признание? Аккуратнее, прожжете штаны… Да, полное чистосердечное признание, этим вы еще можете себе помочь… пожалуй, избежите самого худшего… Говорите же! Если не умолчите ни о чем, я тоже кое-что вам скажу, но это многого, очень многого стоит — жизни…
— Сержант… — выдохнул бродяга.
— Ладно, скажу: Гашпар Ихарош не умер!
Старый бродяга, громко всхлипнув, уронил голову в ладони; сержант смотрел на него, он был тронут. Потом спрятал отравленные шкварки в стол.
— Черт бы побрал вас, старый осел, — крикнул он, чтобы не расчувствоваться, — теперь-то вы плачете… Но я и слезы эти внесу в протокол… может, они смоют вам год-другой…
И затрещала пишущая машинка, как будто покатились на бумагу черные горошины двух изломанных жизней, как будто заглянула в окно вязкая безжалостная физиономия промелькнувших лет.
А за окном пылало лето; со свистом падала, скошенная пшеница; рассыпаясь, переворачивались под плугом земляные пласты, словно прикрывая опадающие минуты, готовя прошлогоднее ложе перебравшихся в колосья зерен под новую колыбель для будущего весеннего сева.