Рената Флори

Берсенева Анна

– Кстати, Виталик сегодня приедет? – спросила Агния Львовна.

– Да, – ответила Тина. – Приедет и дня на три останется. Праздники же.

– Все съехались, – кивнула Филаретова.

– Даже Алеша, возможно, будет, – сказала Ирина.

Она тоже сидела у соседки, но святочный костюм не шила, а просто покачивалась в плетеном кресле-качалке. Взгляд у нее был слегка отсутствующий и даже, как Ренате казалось, не от мира сего. Впрочем, Ирина была милая, и к тому же Ренате нравилось ее имя, не зря ведь она назвала так свою дочь.

Внешность

у Ирины была такая, которую принято называть породистой: тонкие длинные пальцы, легкие темные завитки на бледных висках, абрис лица, напоминающий рисунок в пушкинской рукописи.

В начале января темнело рано, поэтому было видно, что хозяева в самом деле съехались почти на все дачи: в окнах по всему парку мерцали огоньки.

– Алексей приедет? – удивленно переспросила Агния Львовна. – Медведь, что ли, умер у нас под сосной?

– Нет, – улыбнулась Ирина. – Никто не умер, а просто они с ребятами договорились встретиться. Давно не виделись.

– Никогда не замечала за Алексеем сентиментальности, – пожала плечами Агния Львовна. – Впрочем, может быть, он изменился. Я его сто лет не видела. Вот поговорите с Алексееем Андреевичем, Тина, – добавила она, – и будут вам шарады. Иринин брат когда-то был большим их любителем. Но, правда, с тех пор все могло перемениться, и даже наверняка переменилось. Николаша тоже явится? – повернулась она к Ирине.

– Если все, то, наверное, и он, – кивнула та. – У них ведь общая компания была.

– Интересно, Алексей и теперь будет дразнить его до белого каления?

– Не знаю, Агния Львовна. – Ирина снова улыбнулась своей тихой улыбкой. – Вряд ли. Все-таки они уже выросли.

– Даже состарились, я бы сказала.

– Ну, еще не состарились, – возразила Ирина. – Алеше всего сорок пять. Для мужчины это не возраст.

Рената слушала их разговор вполуха, и ей нравилось именно так его слушать. Словно перекатывается по камешкам вода, и журчит, и звенит в том ровном ритме, в котором звучала и год, и два, и двадцать лет назад. Какие-то Алеши и Николаши, шарады, детские дразнилки… Ей не было до всего этого никакого дела, но слушать это журчанье времени было так же приятно, как песенку сверчка под лестницей.

И окно было подернуто инеем, и деревья, и переливался этот иней в свете фонарей, расставленных между соснами, вдоль ведущих от дачи к даче тропинок, и сосновые ветки покачивались, сбрасывая снег, от неощутимого, но видимого ветра…

С противоположной стороны седьмой дачи раздался скрип снега. Потом кто-то поднялся там по ступенькам веранды и забарабанил кулаком в соседскую дверь.

– Ну вот и Алеша, – сказала Ирина, вставая. – Пойду его встречу. А потом мы к вам заглянем. Вы не против, Агния Львовна?

– Конечно, приходите, – кивнула та. – Скажи, а Алеша по-прежнему любит коржики с маком?

– Не знаю, – улыбнулась Ирина. – Кроме вас, ведь их никто не печет.

Рената с самого начала своего пребывания в «Москве» заметила, что отношения здешних жителей какие-то не совсем обычные для дачной жизни. Во всяком случае,

Ренате дачная жизнь представлялась более… расхристанной, что ли. Да, именно так – этим словечком ее бабушка когда-то называла людей, которые ведут себя как бог на душу положит.

Здесь люди вели себя ровно противоположным образом, и это было очень заметно. Например, невозможно было представить, чтобы Ирина забежала к Агнии Львовне без спросу. А между тем она выросла у соседки на глазах, и отношения у них были самые непринужденные.

И Ренате нравилось такое вот неожиданное отсутствие в «Москве» вульгарности, которую она уже готова была считать главной приметой московской жизни.

Она думала, что Ирина с братом заглянут через час-другой. Но стук в заиндевелое окошко раздался уже через десять минут. Агния Львовна улыбнулась, подошла к окну и тоже постучала по стеклу – в ответ. И сразу после этого домашнего обмена стуками – ну могла ли непринужденность быть больше? – дверь комнаты открылась и на пороге появились двое мужчин. У них из-за спин, как цветок, выглядывала Ирина. Рената впервые видела, чтобы ее глаза сверкали так ярко.

– Здравствуйте, Агния Львовна, – сказал тот, что был повыше ростом. – Вы совсем не изменились. И коржики, наверное, испекли?

– Алеша! – укоризненно сказала Ирина. – Что же ты с порога про коржики? Тем более никто и не знал, что ты приедешь.

– А Леха же всегда что думает, то сразу и говорит, – сказал второй мужчина. Он был пониже и потолще. – Поверите, всю дорогу твердил: «Агния Львовна коржики с маком испекла!»

– И он был прав, – с обычной своей невозмутимостью произнесла Агния Львовна. – В самом деле, испекла. Здравствуй, Алеша. Здравствуй, Николаша.

– Ха! – Николаша обеими руками хлопнул себя по круглым бокам. – Не, ну почему одни хоть какую глупость сказанут, а все равно так всегда и будет? А другие вечно в дураках.

– Почему же глупость? – пожала плечами Агния Львовна. – Просто здравое наблюдение – ничего, кроме незамысловатых коржиков, я печь не умею.

– Так Лешка же вас лет десять уже не видел! Или даже двадцать, а?

– Ты предполагаешь, что за это время я стала завзятой кулинаркой? – усмехнулась Агния Львовна. – Уверяю тебя, нет. А Алеша просто лучше, чем ты, знает природу человеческую.

За ее обычной насмешливостью сейчас угадывалась радость. Рената слушала этот разговор с интересом, а Тина – та просто с восторгом. От этого ее взгляд, обычно ускользающий, сделался почти сосредоточенным. Даже удивительно, каким образом несколько фраз, произнесенных вошедшими в комнату мужчинами, вызвали у всех находящихся в этой комнате женщин целую палитру чувств, от оживления до восторга!

– Не представите ли нас дамам, Агния Львовна? – церемонно поинтересовался Иринин брат.

При этом, вместо того чтобы куртуазным шагом подойти к дамским ручкам, он вполне бесцеремонно прошел через всю комнату и с удовольствием плюхнулся на диван, пружины которого почему-то не заскрипели, а радостно запели.