Реквием
Шрифт:
Но затем она смягчилась и снова поправила свисающие на лицо волосы Кристины:
– Не знаю, где именно блуждает сейчас твой разум, крошка, но где-то очень далеко.
Кристина высморкалась и, придвинувшись к Шерон, положила голову ей на плечо. Шерон успокаивающе обняла женщину, и та тихо заплакала.
27
–Я задыхаюсь, задыхаюсь, задыхаюсь. Мне нечем дышать, потому что ОН задыхается.
28
С какой стати ему браться за работу? За работу, за
Ахмед любил в работе порядок. Он развернул свиток на чистом, без единого пятнышка письменном столе и разложил вокруг чехол для очков, ручки, остро заточенные карандаши и прочие письменные принадлежности – подобно тому, как накрывают стол для банкета. Его письменный стол был островком порядка в той круговерти, в которую превратили его жизнь джинны и гашиш. Это был алтарь, святилище и убежище.
Взяв большое увеличительное стекло, он прежде всего рассмотрел тыльную сторону левой руки, чтобы проверить, не перестала ли она дрожать после очередного ночного сражения с джиннией. Не перестала. Увеличенное изображение его левой руки вызвало у него отвращение. Ногти желтоватого оттенка потрескались и были обкусаны; кончики пальцев были окрашены никотином в цвет полированного дуба; суставы пальцев покраснели и распухли, как после кулачного боя; черные волоски на руке стояли дыбом. Не может ли человек постепенно сам превратиться в джинна? Он в задумчивости опустил руку, и внимание его переключилось на лежащий на столе манускрипт.
«Вонючий манускрипт, – подумал он, – и ничего за него не заплатят. Делаю это исключительно потому, что мечтаю провести ночь с этой восхитительной еврейской девицей, ради которой я с радостью отдал бы жизнь, спрыгнув с одной из башен Масады, если бы получил при падении ее ароматный поцелуй. Девка! Господи, я готов любить тебя вечно, а ты вместо этого приводишь ко мне англичанина с его истлевшими бумажками! Спираль букв, исчезающая в темной дыре, как в женском влагалище! Шерон, неужели ты не видишь, неужели ты не понимаешь, что, если бы ты оказалась в моей постели, тогда эта проклятая джинния, возможно, оставила бы меня в покое? Нет, это безнадежно. Надо покурить, прежде чем браться за эти свитки».
Ахмед встал из-за стола, с удивительной скоростью свернул две аккуратные сигаретки и раскурил одну из них. Другую он положил рядом с письменными принадлежностями, как один из рабочих инструментов. Выпустив из носа большое облако голубого дыма, он снова сел за стол.
Пристроив на носу очки в черепаховой оправе, он стал просматривать одну из спиралей, начиная с наружного хвоста. Через пару минут сердце его упало.
«Родословная! Ни за что не стал бы заниматься этим, если бы не несбыточная мечта раздвинуть когда-нибудь твои ноги на каком-нибудь волшебном ковре! Ненавистная и безупречно прекрасная мать всех потаскух!»
У Ахмеда был некоторый опыт в чтении древних манускриптов, как копий, так и оригиналов, – по крайней мере, достаточный для того, чтобы проникнуться убеждением, что большинство их не представляют никакого интереса. Многие содержали дотошные инструкции по перестройке храма
Ученый-араб обладал также кое-какими знаниями по палеографии и умел датировать рукопись по начертанию букв. Написание букв иврита в первых по времени Кумранских рукописях отличалось от алфавита последних. Тот манускрипт, что был перед ним, явно относился к позднему периоду и был написан – или переписан – во времена Ирода. Возможно, это был один из последних документов, написанных в Кумране перед осадой Масады, или копия более старого манускрипта.
Взяв увеличительное стекло, Ахмед стал рассматривать строчку букв в самом центре спирали. Буквы здесь были невероятно маленькими, и разобрать, что написано, было почти невозможно. Ахмед с досадой отложил увеличительное стекло в сторону.
– Шерон, – произнес он. – О Шерон! Я умираю от любви.
29
Голос оборвался, перестал звучать. Взволнованный, сбивчивый рассказ прекратился. Голос неожиданно затих на словах: «Я задыхаюсь… Мне нечем дышать». Что его остановило?
Ему снился кошмар, в котором он сам задыхался. Огромная тяжесть давила ему на грудь. Когда он выбрался из глубин сна на поверхность, оказалось, что чей-то голос жалуется на невозможность дышать.
Тот самый голос, то чье-то невидимое присутствие, которое преследовало его с тех пор, как он приехал в Иерусалим. Каждый день где-то в уголке его сознания он слышал этот шепот, исходивший неизвестно откуда. Он не звучал постоянно, но выжидал подходящий момент, чтобы продолжить свое повествование с того самого места, на котором остановился в прошлый раз. И вот теперь он смолк так же загадочно, как и появился. Только что он гудел где-то у порога слышимости, как испорченный радиоприемник, а затем его резко выключили.
Он не хотел впутывать Шерон во все это, он вовсе не для этого приехал в Иерусалим. Это ничего не могло дать. Он испытывал смутное чувство вины перед ней, потому что не понимал, чего она от него ожидает. Он надеялся, что не принесет ей разочарования. А тут еще Кейти. Смешно, казалось бы, но все время у него в душе присутствовал образ Кейти, смотревшей на них откуда-то сверху, наблюдавшей за тем, как они занимаются любовью, и хладнокровно оценивавшей его успехи в этом деле. Интересно, думал Том, а если бы умер он, а не Кейти, что он предпочел бы – чтобы она нашла утешение в объятиях близкого друга или же незнакомого ему человека? Ответ был однозначный: он предпочел бы того, кто был бы искренен.
Шерон ушла на работу, но его все еще окутывал ее острый запах. На своих пальцах он чувствовал ее возбуждающий аромат.
Что люди ищут в сексе? Ответ не так прост, как кажется на первый взгляд. В сексе было нечто помимо того, что могут предложить профессионалки; перепихнуться с проституткой – это всего-навсего почесать нос, если чешется. А ведь существует неутолимый голод, страстное желание пережить в объятиях другого момент преодоления всякого земного притяжения. Это всегда бывает даром одного человека другому и ничем иным не может быть. Тебе могут подарить этот момент, а могут и отказать в нем; его можно даже симулировать, но невозможно купить за деньги.