Река (сборник)

Погодин Радий Петрович

Васька улыбался растерянно. Он не слышал ни шума трамваев, ни мычания идущей мимо толпы. Сначала в глазах его поплыли дома, освещенные солнцем, деревья, автобусы, потом все это померкло. Из темноты проступил купол Исаакиевского собора. Васька увидел, как, расставив руки крестом, летит старый художник. Вот он перевернулся в воздухе, как голубь-турман. Вот ударился о крышу собора. Собор сотрясся. У Васьки подогнулись ноги.

Кто-то подхватил его под мышки. Кто-то привел в общежитие.

Похоронили старика на Серафимовском кладбище.

Художников было немного. В основном старики. И несколько его учеников. Они порицали тех, кто не пришел.

— Напьются, — говорили они. — Как пить дать — напьются. Ну на хрена он это над собой сотворил?

По кладбищу пьяно ходил теплый ветер, загребал кленовые листья и падал, и умирал…

От Союза художников выступил решительный художник в шинели. Один старик с мятым шелковым бантом на шее сказал, взмахнув над могилой склеротической рукой:

— Женя, ты там не забывай: Как хороши, как свежи были розы.

Старики-художники шмыгали красными носами — потом они дружно напились в Астории. И ученики напились. Какие-то молодые люди, Васька их не знал, выпили бутылку за соседним склепом.

Васька с Бриллиантовым тоже в Асторию пошли, их пригласила дочка старика. Они стеснялись, и от стеснения хотелось им кому-то морду набить.

Бриллиантов, побуждаемый этим желанием, бродил между столиками. А Васька сидел над рюмкой и шептал: Как хороши, как свежи были розы. Эти слова, думал он, следует высечь на всех надгробьях мира.

Старик с бантом придвинулся.

— Женя пытался перевести эту идею в образ. И не смог. Рисовал кладбище, женщину в длинном платье, идущую по дорожке, и розы. Во вкусе Бенуа. Все время получалась хреновина. Женя был прекрасный художник. Но при чем тут Бенуа? Это же компот из экскрементов.

Тут Васька увидел, что Михаил Бриллиантов ухватил какого-то кавказца за борта.

— Пора, — сказал он старику с бантом, оторвал Бриллиантова от кавказца и потащил на улицу.

Певица на сцене, как все говорили, жена композитора Дзержинского, красивая и подшофе, пела: Бес-самэ, бесамэ мучьо…

Братья Свинчатниковы, еще молодые, закончив Высшую комсомольскую школу руководства в Красноярске, приехали на родину в деревню Устье к тетке. Они так гордо по деревне ходили, всем морду били, по-английски говорили — готовились быть большими начальниками. Всякую свою фразу они начинали с формулы: Как я уже говорил.

Гуляя босиком, они размышляли, что бы такое в родной деревне промыслить для смеха — может, старую деревянную церковь спалить? Земляки метят туда библиотеку детскую. Ну идиоты, придурки. Размышляя таким образом, братья натолкнулись на Паньку, спящего у воды. Братья прокричали:

— Эй ты, грязь мозгов

— Чудище пупырчатое

Панька не проснулся. Пил он горячую самогонку у одного своего старинного друга-умельца. Самогонка была с целебным эффектом, в том смысле, что сны, происходящие под ее влиянием, были очень душевно-сладкими.

—

Как я уже говорил — спит, а ведь нету его, — сказал старший брат Яков. — Он типичный алкогольный психоз местного глупого населения.

— А вот мы проверим его через диалектику, — сказал брат Валентин. — Если он есть, то должен он нас матом покрыть. — Валентин схватил камень из-под ноги и глызнул тем камнем Паньке в башку. Прямо в висок. Панька сел, потряс головой, почесался, сказал одну фразу на матерном диалекте, упал и затих.

Яков подошел к нему, да и вернулся.

— Метко ты ему глызнул. Похоже — убил.

Братьев вдруг охватил страх. Ужас. Он шел от земли. От текучей воды. Ноги заледенели. Живот заледенел. Река глядела на них сотнями тысяч глаз. Над рекой возник и усилился некий хруст, будто река пережевывала жесткие корнеплоды. Рыба

— Хищницы — закричал Яков. — Озверели — и рванул. Валентин за ним поскакал. В водах Реки двигались лещи, судаки, плотва, налимы, жуки плавунцы, раки. А щуки Щук было много, и они протискивались вперед.

Бегут Свинчатниковы вдоль берега. Здоровенные раки по пяткам стригут, беззубки под босу ногу подсовываются. Влетели братья в болотистое устье ручья, тут ручей в реку впадал. Вода в ручье черная от пиявок. Вышли братья на тот берег ручья будто в черных лоснящихся шкурах. Ну, оборотни, исчадия ада. Сдирают с себя пиявок — воют жутко.

До деревни добрались почти ползком. Тетка родная их отпоила молоком. Тетка у них святая была, считала, нет черного и белого, есть белое и грязное, но если все выстирать с надлежащим усердием, то и получится лепота и благодать. У ихней тетки с Панькой роман был, но она этот факт от племянников утаила.

— Уедем, — сказали племянники. — И не вернемся. А родина, да тьфу на нее. Ностальгия замучит — в цирк сходим или на бойню.

Дочка старика, Александра, подошла к Ваське в академии и, не поздоровавшись и не назвав его по имени, сказала:

— Зайдите в мастерскую к отцу. Он вам кое-что оставил. Хорошо бы сегодня в шесть.

— Ладно, — сказал Васька. — Заскочим.

На высокой груди Александры сверкала брошь с бриллиантами.

В мастерской было пусто — ограбление, экспроприированно. Васька взял веник и принялся подметать. Александра уселась у стола в кухне. Шпалеры, отделявшей кухню от мастерской, не было.

— Зачем штору сняли? — спросил Васька. — Дорогая, что ли?

— А это не ваше дело, — сказала Александра. — Отец оставил вам какие-то книги и, полагаю, олеографию.

На стене висела в белой рамочке Сикстинская Мадонна и почти с ужасом смотрела на Ваську. Ваське странными показались спокойные слова Отец оставил вам — как будто старик уехал в деревню.

Васька взял верхнюю книжку из стопки лежащих на полу под мадонной.

— Майоль. Аристид Жозеф Бонавантюр, — сказала Александра. — Французский скульптор.