Река (сборник)
Шрифт:
По ногам пузырьками бежал озноб. Боль уходила в крестец. Настя ослабела. Заснула. В обезболенном травами сне видела она Любку.
Любкой Настя всегда любовалась. Двое ребят, а грудь, как у девушки, — никакого бюстгальтера. И живот не висит.
Вот Любка, похохатывая под ее окнами, ведет к себе в избу немца.
Что она, спятила? — думает Настя, пугаясь. — Хоть бы тихо вела, скрытно.
Немец высок, красив, красиво пострижен.
Почему он так красиво пострижен?
У Насти комок в горле.
— А Любка-то, Любка… Змея. Сучка. Вернутся наши —
Любка, Любка Как она шла. Как дышала…
Настя покрутилась в избе, в печке чугуны переставила. Помыла запыленные ноги, надела шелковые голубые носочки и туфли коричневые, не такие, как у Любки, вихляющие, — поскромнее. На плечи косынку накинула, не такую, как у Любки, пожарную, — поскромнее. Посидела у окна, облокотясь о подоконник, шершавый и в трещинах. Подумала: Починить бы подоконник-то, через него дом гниет. И тут же решила: А черт с ним. Потянулась, с хрустом заломив руки, сказала громко:
— Ах, пойду прогуляюсь. — Сказала, словно в избе был еще кто-то. Словно мать на нее глядела.
На улице Настя ступала осторожно, чтобы туфли не замарать. Прогулялась туда и обратно. Подумала: Не сходить ли в село к тетке? — Да и вспомнила: — Кажись, соли нет. Ну да, вся соль в коробочке кончилась… Зайду-ка я к Любке за солью.
Уже в сенях ударил в Настю мужской запах. Она остановилась, перевела дыхание. Но, так и не отдышавшись, толкнула дверь. И когда сказала: Здравствуйте вам, голос ее был неестествен, ноздри раздуты, по скулам белые пятна.
Немец и Любка сидели у окна. Немец завязывал что-то в узел. На столе стояли консервы и сахар. Настя кинула взгляд на постель — не смятая.
— Люба, я к тебе за солью. Соль кончилась. А как без соли? Хотела в село идти к тетке, прохожу мимо твоей избы, думаю — дай зайду. Может, есть.
— Найдется. И соль. И сахар,
Ишь, шкура, как притворяется. И постель успела убрать.
Настя приблизилась к столу, покусывая губы и все больше бледнея.
— У тебя гости. Я в другой раз.
А фриц симпатичный. Волос волной. Щеки бритые. Одеколоном пахнет, как от артиста…
— Мне пора, — сказал немец.
Любка поднялась.
— Чего же так скоро? Не посидели. Погостите еще. Я самовар поставлю.
— Спасибо, — сказал немец.
И Настя отметила: Ишь ты, даже спасибо знает. Видать, не злой. Видать, на войне-то не по своей воле.
— А такой товар вам не нужен? — спросила Любка и, хохотнув, шлепнула Настю по заду. — Что надо товар, деликатный. По спецзаказу. Экстра. Настю охватило огнем.
— Ну что ты, шальная, — прошептала она. — Не слушайте ее, господин немец.
Немец оглядел Настю, как телку. Сказал спокойно, но все же с вежливой извиняющейся интонацией:
— Это есть.
Настя оперлась рукой о стол. Жар гудел по всему телу.
— Я за солью, — пробормотала она. Почувствовала Любкину
— Заходите, гер доктор, гостить.
Немец закинул за плечо сумку, в одну руку взял узел, в другую часы деревянные с кукушкой и пошел. Наклонился в дверях, чтобы не стукнуться головой о притолоку, и вот так, стоя стручком, объяснил, что ему для здоровья нужно спать с красивой женщиной раз в неделю. Поднял руку к фуражке и вышел.
Когда немец прикрыл за собой дверь, Настя завыла на низкой ноте.
— Шлюха-а… Топором зарублю…
Любка подала ей топор.
— А нарядная-то зачем?
Дома Настя сорвала с себя косынку с фиалками, постояла, бледная, перед зеркалом, проклиная Любкино озорство. И вдруг взвилась пламенем, позабыв и Любку, и всю войну, и все обиды, кроме одной. Пес поганый, значит, я тебе не гожа. А меня, пес поганый, никто не трогал. Тебе для здоровья надо. Ты баб как пилюли принимаешь и водой запиваешь. Да я тебя, пес поганый… Многолетняя обида на свою некрасивость и на всех мужиков, которым знай подавай пухленького, воспламенилась в ней, накалила ее голову. Настя схватила с полки узкий сточенный нож, которым когда-то отец свиней колол, и, хлестнув дверью так, что изба завизжала, бросилась к лесу.
Она рассчитала: немец пойдет по дороге. А она напрямик, лесом. На развилке в кустах затаится ждать.
Настю исхлестали ветки. Сырая тропинка в лесу срывала с ног туфельки коричневые. Она туфли бросила возле камня-валуна, и голубые носочки.
Березняк пролетела будто сова, будто тень совы. В орешнике у дороги, раздвинув шуршащие вялые листья, села, сгорбилась, как кошка.
Немец шагал спокойно — довольный, богатый, восхищенный своей умной ловкостью. И не убил он, и не украл. Гуманный и дальновидный. Жизнь в России представлялась ему легкой, как среди помешанных.
Настя выпрямилась на гудящих от нетерпения ногах.
— Подходи, подходи, ласковый, — шептала она. — Пес лютый, хоть и не хочешь, но я тебя обойму. Приласкаю. Вот он, мой поцелуй горячий. — Она держала нож лезвием к себе, как душегубы в кинематографе. Все обиды: и судьба отца, и робкая смерть матери, присевшей с ведром у колодца, и своя некрасивость, и гордость над ней пионеров в школе, и шалабаны, которые ей Мишка давал за трех коров и пятнадцать овец, а она спрашивала, лучась на него глазами: А за куриц еще? и подвигала к нему голову, как для поцелуя, — все свилось для нее в этом немце, так чудесно постриженном, — даже то, что нет у Насти рояля в избе.
— Подходи, подходи, — шептала она.
Немец подошел. Наверное, пожелал нарвать орехов. Настя смотрела на него в упор и все выше поднимала нож. И он смотрел на нее. Глаза у него были карие, опушенные густыми и длинными детскими ресницами.
Осеннее небо пролилось на Настю холодной росой. Ветер сорвал с нее одежды, оголив перед небом и тело ее, и душу.
Какой-то странный звук полыхнул над землей, влажный и непонятный, словно со всех сторон: и от Насти, и от леса, и от дальних уторов, и от самого неба.