Река моя колыбельная...
Шрифт:
— Во! Едрена матрена! Второй раз саданул! — вынырнув и отдуваясь, пропищал бабьим голоском щуплый мужичонка.
Рыбаки гоготали, затаскивая уже вялую двухметровую рыбину на баркас.
— Тебе, Маруська, шамайку ловить, а ты все на людоедов крючки ставишь. Сожрут они тебя когда-нибудь, — посмеиваясь над тощим уральцем, балагурил бородатый мужик и подал ему единственную руку: — Держись! С тебя магарыч! Кружку керосина!
— Маруська! — засмеялся Амир, наблюдая, как мужичок с забавной кличкой извивался червяком, то и дело
— Да не тяни ты, битюг орловский! Руки порвешь своим клещом!..
Наконец «Маруська» вскарабкался на борт, спрыгнул на дно каика и, на ходу отжимая широченные, ниже колен трусы, пошел к старику:
— Зейнолла-ага! Не затруднись, а? Довези живого, — пропищал он, кивая на сома. — У меня уговор был живым его, бандюгу, доставить. Кому другому не доверил бы, а ты толк знаешь. Довези, а?
Старик кивнул.
— Во спасибо! И хорошо, что катера не ходят, а то этой полундре только доверь. Не то что живого, уснувшего не довезут. А у меня уговор…
— С кем уговор-то?! — весело крикнул однорукий рыбак. — Не с эмиром бухарским?
— Не твое дело, — пискнул на него Маруська.
Мальчики обступили сома.
— Дяденька, а почему вы его людоедом зовете? — спросил однорукого Амир. — Разве он людей ест?
— Еще как! — усмехнулся однорукий. — Вон Маруськин дед на этом деле до революции поживился. Ловил таких людоедов и отправлял эмиру бухарскому. А тот пускал их в свой хауз и туда же неугодных ему человечков сбрасывал. Ну людоеды их, как червяков, гам — и нету!
Ребята опасливо поглядывали на сома.
— Да брось трепаться, Иван! Надоело! — обозлился Маруська.
— А чо не говоришь, с кем уговор? Чо темнишь? — не унимался Иван.
— Ну, со столовой! Ну и чо? Не знал, да? Людям ведь, а не себе! — взорвавшись, еще тоньше пропищал Маруська.
— Ну, это совсем другое дело, — добродушно сказал удовлетворенный Иван. — И все же ты, Маруська, такой же куркуль, как твой дед. Я бы тебя шамайку заставил ловить.
Иван рассмеялся и спрыгнул с каика в свою лодку.
Баркас плыл уже далеко от зеленых рыбачьих островов, а мальчики все еще с восхищением оглядывались назад.
Левый, далекий берег реки был плоским, и за ним лежала серая полынная степь. Над степью, в мареве жаркого полдня, как миражи, плыли развалины древнего города.
— Чардара, — сказал старик, указывая на развалины.
Мальчики с трудом отвлеклись от более интересного занятия: они заливали водой небольшое углубление на дне каика. В трюме лежал, разевая пасть, сом-людоед.
— Чардара… — медленно повторил старик. — Здесь самая вкусная на земле вода. Попробуйте…
Мальчики недоверчиво заглянули в ведра, наполненные темно-бурой водой, в которой роились песчинки и плавали мелкие корни.
— Пейте, пейте, — подбодрил старик.
Без особого желания мальчики склонились каждый к своему ведру.
— Эй! — крикнул на него старик и нахмурился.
— А у нас пацаны всегда плюют, — простодушно сказал Амир. — Если слюна расходится, значит, вода чистая — пить можно. А если не расходится, стоит катюхом, значит, грязная…
Старик поморщился, но, глянув в наивные глаза Амира, сказал:
— Вода грязной не бывает. А человек бывает. Вот почему «расходится — не расходится», — передразнил он Амира.
Лицо у Амира вытянулось, он повернулся к девочке, как бы ища поддержки, но Дарига отвернулась, пряча улыбку.
— Эту воду вылей, — сказал Амиру старик. — Другую набери. Пусть отстоится, а потом пей. Здесь самая вкусная вода. И виноград здесь самый сладкий, и дыни, и рис… Чардара, — почтительно повторил старик звучное слово.
Амир опрокинул ведро в трюм, где лежал сом-людоед и, склонившись за борт, стал черпать ведром, недоверчиво глядя на воду.
— Зейнолла-ата, а что такое Чардара? — поглядывая на развалины, спросил Мухтар.
Посмотрев на мальчика долгим взглядом, одобряющим его любознательность, старик заговорил:
— Когда-то тысяча небесных коней летали над землей. Летали над всеми странами. А пили воду только в этом месте…
Мальчики сели на ящики, приготовились слушать.
— И вот захотели люди поймать их, — продолжал старик. — Подмешали в воду вина. А когда кони уснули, подрезали им крылья и заставили служить себе…
Поток воды с немой силой нес каик мимо отвесного как стена песчаного берега. И с этого берега в мертвую тишину реки вливался странный свистящий шелест. Мальчики прислушались.
— Тогда на этом месте был красивый город — Чардара. — невозмутимо глядя в ту сторону, откуда доносились странные звуки, продолжал старик. — Отсюда и пошли лучшие полнокровные казахские кони.
Старик замолчал. Все громче и громче доносился свистящий шелест, переходящий в бесконечную звень.
Проплывая под самым берегом, мальчики видели, как нависший над обрывом песок, ниспадая с уступа на уступ, осыпался вниз изящными струями. Мальчики зачарованно глядели на таинственно поющие пескопады, сверкавшие золотой слюдяной крошкой.
— Что это? — взволнованным шепотом спросил Мухтар.
— Время, — загадочно ответил старик. И, помолчав, добавил: — Время старого города уходит. Дарья берет его и уносит в море.
Недоуменно посмотрев на старика, Мухтар промолчал. Но Амир, привыкший к ясности, не удержался, сказал:
— Это же песок. Это песок звенит…
— Да, сынок, теперь это песок, — согласился старик. — А был красивый город, были смелые люди, быстрые кони. Но не все уничтожил враг. Живет дух героев Чардары. Даже в тихую погоду движется здесь воздух, шевелит песок, и он поет песню… Чардара. Уходит его время, а песня о нем остается…