Рехилинг (сборник)
Шрифт:
Шоколадный поставил меня на землю, и ушёл, сверкнув на прощание глазами. Я унесла на теле след мужских вибрирующих желанием рук, это было сладкое ощущение, хотя мужчина мне не то чтобы нравился.
На лежаках у русской сёрферской станции восседали кумушки, разумеется, с семечками или чипсами, короче, какой-то мелкой шнягой, олицетворявшей их мусорные мысли. Опустив свои тёмные очки, они вглядывались в мой приближающийся силуэт. Скорее всего, моё прощание с широкоплечим кайтером не ускользнуло от их внимания, несмотря на песчаную завесу в воздухе.
Действительно, приятно убедить кого-то, что быть привлекательной – это вовсе не значит иметь идеальную кожу, здоровье и даже совершенно необязательно закачивать себе в грудь силикон.
Журавлёва проводила на берегу инструктаж, она была продвинутым тренером и работала только с теми, кто уже хорошо ходит по морю на парусе. Пауло раздевался, он только что вернулся из многочасового заплыва. Говорят, винд-сёрфинг – это тоже медитация, ты теряешься во времени и пространстве, не чувствуешь ни почвы под ногами, ни границ разума.
Пауло принял душ на берегу, и мы уселись с ним за большой деревянный стол под навесом. К нам подтянулась Журавлёва, она принесла домашний салат оливье в двух пластиковых контейнерах: у простых русских девушек всегда есть привычка готовить. Я отказалась от еды. Голод ещё держал меня. Резкий солнечный свет и колебания реальности в волнах жара ощущались совершенно отстранённо, как будто я приняла волшебные грибы. Голод – это дверь в другую реальность, каждый ходит своим путём.
Я попросила ребят рассказать мне, как они здесь оказались.
Как я и предполагала, Журавлёва поведала мне историю несчастной любви. У неё был долгий роман с гитаристом блэк-металлической группы. Провинциальные люди в России часто начинают жить вместе уже с семнадцати лет, но не женятся. Журавлёва ездила с другом по гастролям и кидалась пасхальными яйцами в стены, грязно ругаясь на христианство. Она так влюбилась, что бросила спорт, растворилась в любимом и, видимо, страшно ему надоела. В какой-то момент парень начал её бить, прогнал, и Журавлёва не понимала, как ей жить дальше. Тут как раз предложили поработать инструктором в Египте на русской станции. Всегда мрачное настроение красавицы Журавлёвой объяснялось тем, что она давала сигнал окружающим мужчинам: её сердце навсегда разбито, и никого она больше не подпустит близко. То, что рядом постоянно был пристяжной «Пьеро» – Пауло, её не смущало, так как его она упорно считала просто другом. Сейчас в качестве Внутреннего Движения Сопротивления Прошлому Журавлёва планировала печь пасхальные куличи.
Ребята позиционировали себя как соседи по квартире, говорили, что оба разочарованы и не хотят отношений, но в выходные путешествовали по Египту вдвоём, катались на сёрфе вместе, держали общий быт. Журавлёва почти не говорила по-английски, объясняла свои мысли Пауло, начиная любую фразу одинаково: "This shit", называя «этим дерьмом» любой предмет или явление. Например: у нас в России this shit – это важный религиозный артефакт, – потрясала она пасхальным куличом, похожим
Классовые различия не мешали ребятам смеяться хором с утра до вечера.
Пауло очутился на территории мистического Синая, скрываясь от давления своей семьи. Он был из рода венецианской знати, которая занималась торговлей, сам же он не хотел участвовать в бизнесе родителей, к тому же бежал от любовной истории, о которой предпочитал молчать. Кто знает, может быть, его заставляли жениться ради какого-нибудь торгового союза. В итоге он был перекати-полем, без роду без племени, айтишник в дурацкой шапочке, который каждый день на несколько часов уходит в море.
Все мы здесь были эскапистами, пытавшимися на время выйти из социальной матрицы и перезагрузить жизнь.
Я шла променадной дорогой – по квадратным плитам, выложенным в песке, под фигурными фонарями на столбах. По одну сторону море, по другую – все дома посёлка Дахаб. Пустыня погружалась в синие сумерки. Путь мой лежал мимо танцевального клуба. У входа стоял Шоколадный. Он очень обрадовался: наверное, давно меня ждал. Похоже, он решил взять быка за рога. Интуиция подсказывала ему, что времени у него немного. Прекрасно, я ценю в людях тонкую интуицию. Мы пошли дальше вместе.
Я решила сделать ему приятное.
– У тебя необычный стиль. Ты одеваешься не как местные.
– Да, я учился в Дании.
– Чему же там учат?
– Я танцевал брейк-данс.
– Я видела, как ты танцуешь, в прошлом году, когда была здесь.
– Да, я тоже тебя запомнил. Но ты была с другим.
– Да.
– Ты пойдёшь со мной сегодня в клуб?
Ветер дул всё сильнее, песок царапал кожу и засыпал глаза. Я ничего не ответила спутнику и только засмеялась.
– Мы будем танцевать, а потом пойдём гулять в пустыню.
Он остановился и взял меня за руки, потом нашёл мой взгляд.
– Обещай, что наденешь короткую юбку.
Его откровенность хлестнула меня как удар, дыхание остановилось, к лицу прилила кровь. Это было унизительно, но страшно понравилось мне.
Я могла бы уточнить, «зачем мне надевать короткую юбку», сделав вид, что мы светски беседуем и у нас дистанция. Но я не стала.
Унижение нравится женщинам, если быть честными с собой. Борьба за независимость – это и борьба с собой тоже.
Ветер дул сильно, мелкий песок был колючий; продавцы убрали свои позолоченные узорами полотнища внутрь магазинов. Карим стоял снаружи, у своей лавки, одетый в тёплую куртку, и наблюдал, как я медленно приближаюсь в паре с Шоколадным. Лицо Карима выражало сдерживаемую ярость. Очевидно, причиной его чувств была я: в прошлый раз он был с Шоколадным приветлив. Мы остановились. Мужчины обменялись рукопожатиями. Этот жест всегда меня восхищал, главным образом тем, что символизирует уважение, но может означать что угодно, например, вызов и манифестацию соперничества.