Регент
Шрифт:
Дюбуа рвал на себе волосы. Он вспоминал прошлую зиму и опасался — не без оснований, — что герцог Орлеанский снова сдастся перед угрызениями совести и недоверием к Австрии, перед давлением со стороны своего окружения. Будучи не в состоянии оставить свой пост, он умоляет Стенхоупа отстоять договор.
Ступив под своды Пале-Рояль, английский министр решил было, что сражение выиграно: только что стало известно об агрессии Испании против Сицилии, что укрепило позиции регента. Уже в Лондоне зарождалась надежда, в Мадриде — беспокойство, а в Париже — удивление.
Внезапно все осложнилось. Д’Юксель написал регенту,
Выведенный из себя герцог Орлеанский приказывает графу де Шаверни, вице-президенту Совета по иностранным делам, взять в руки перо.
«Монсеньор, — ответил дрожавший Шаверни, — я могу повиноваться вашему высочеству как ваш подданный, но я не могу это сделать как министр».
Тут же, в присутствии ошеломленного Стенхоупа, д’Юксель резко заявляет, что если бы ему и пришлось согласиться на этот союз, то никакая сила не удержала бы его от подписания секретного договора, о котором даже не будет известно Совету по регентству, потому что подобный договор, без сомнения, вызвал бы возмущение этого почтенного собрания.
Замысел двора стал ясен. Маршал похвалялся, что он или заставит Филиппа отказаться от подписания договора, или поставит его в унизительное положение. В обоих случаях глава государства, совершенно беспомощный, попадает в смешное положение, и его легко можно будет заменить.
В течение девяти дней Филипп пытался найти выход из положения — его не было. На Средиземном море, где корабли под британским флагом еще даже не появились, испанцы захватили Палермо, угрожали Мессине. В парижских салонах развлекались тем, что составляли новое правительство, руководить которым — номинально — будет король Испании, а реально — герцог Менский; растерявшийся Стенхоуп утратил всякую надежду; Дюбуа ушел в тень.
Но герцог Орлеанский всегда умел собираться перед лицом опасности — так было под Неервинденом, так было под Турином; так случилось и на сей раз: 15 июля английские министры полагали, что регент обречен, 16 июля они с изумлением узнали, что он намерен представить дело на рассмотрение Совета по регентству, включая вопрос о секретном соглашении, которым угрожал д’Юксель. То была дерзкая, почти отчаянная попытка, которая могла бы привести к несчастью. Но герцог Орлеанский хорошо знал, с кем имеет дело.
Он приказал сообщить министру д’Юкселю о своем решении и поручил тому доложить вопрос, не забыв сказать, что неповиновение чревато назначением нового министра иностранных дел. Старый министр уже видел себя отстраненным от дел, впавшим в немилость, высланным; его охватила паника, и он сдался.
Но это еще не означало победы. Слово вполне мог взять Торси и уговорить членов Совета. Этого нельзя было запугать, но он знал, что такое искушение. Филипп вызвал его и, высказав свое недовольство д’Юкселем, дал понять, что место министра иностранных дел скоро освободится; чуть-чуть уступчивости — и оно за Торси. Тот не устоял.
Окрыленный этим двойным успехом, регент собирает свой Совет 17 июля. Он излагает суть дела с красноречием прирожденного оратора, а затем предлагает высказаться маршалу, который, ознакомившись с договором, нашел его превосходным.
Договор прошел. На следующий день д’Юксель и Стенхоуп ставят свои подписи, затем документ увозят в Лондон, где 2 августа он был окончательно подписан. Договор скреплял оборонительный союз между императором, Францией, Англией и Голландией, а также являлся ультиматумом королю Испании, который должен был присоединиться к нему до 2 ноября.
Для Филиппа это было огромной победой. «Следует отдать должное регенту, — писал Стенхоуп, — договор подписан только благодаря его усилиям. Он пошел против течения, против воли почти всей нации».
Ничто не омрачало бы радости регента от достигнутой победы, если бы не отвращение, что пришлось прибегнуть к подобным средствам. Все то время, пока шел парижский торг, Нанкре вместе со своим коллегой, Вильямом Стенхоупом, кузеном министра, проклинал несговорчивого Альберони, который с невозмутимым видом скатывался в пропасть, куда, как сам полагал, он отправлял других. Прибытие адмирала Бинга в Порт-Махон не прибавило ему прозорливости. Авантюрист верил, что небеса на его стороне, и рассчитывал на божественную помощь так, словно бы речь шла о союзнике. Никто при мадридском дворе не осмеливался сомневаться в чуде.
Когда полковник Стенхоуп зачитывает кардиналу инструкции, данные адмиралу Бингу, фанфарон парирует: «Испанцев не так-то просто запугать, и я полностью полагаюсь на храбрость наших моряков, а если ваш адмирал осмелится атаковать, я ни минуты не сомневаюсь в результате».
Тогда полковник протягивает ему список английских кораблей, участвующих в операции, и предлагает сравнить их численность с количеством испанских кораблей. Охваченный неудержимой яростью, Альберони рвет список в клочки, растаптывает их. Однако он соглашается поставить короля в известность.
Через девять дней англичанин получил невероятный ответ: «Его Католическое величество оказал мне честь передать Вам, что адмирал Бинг волен выполнять инструкции, полученные им от его повелителя, английского короля…»
Филипп был полон решимости предпринять все возможное для предотвращения братоубийственной войны. Он умоляет Стенхоупа отправиться за Пиренеи и купить мир ценой самой большой драгоценности английской короны — ценой Гибралтара. Растроганный мольбами принца, министр соглашается, но выдвигает встречное условие: поддержку его высочества, в случае если дерзость испанцев вынудит адмирала Бинга пойти на крайние меры.
Заручившись согласием, Стенхоуп отправляется в путь; в Байонне ему приходится долго ждать паспорта, без которого невозможно пересечь границу.
За это время маркиз де Леде взял Мессину и готовил осаду Сиракуз. Бинг, расположившийся в Неаполе, просит маркиза прекратить враждебные действия, дабы облегчить Георгу I посредническую миссию. Отказ маркиза избавляет старого моряка от каких-либо угрызений совести.
Испанский флот, беспорядочным строем направлявшийся к Сиракузам, 11 августа 1718 года встретил возле Пассаро плавающие крепости под британским флагом. Двадцать три корабля из двадцати девяти (шесть были взяты в плен) пошли на дно моря возле Сицилии, а вместе с ними — все химеры Филиппа V, все планы его министра.