Редактор
Шрифт:
В связи с этим когда я первый раз забирался на «Эверест» меня никто не спрашивал, меня просто имели, но истинно мужские задачи я должен был решить исключительно сам, а именно: разобраться с завязанным узлом маминым (видимо) лифчиком и я эту преграду, этот «Рубикон» преодолел с честью (правда тужась и фыркая как конь)…
После летнего приключения у меня изменилась осанка, отношение к жизни и женщинам, появился ничем не обеспеченный цинизм и широта взглядов, мне вдруг показалось, что женщины не только доступны, но и просты в обращении, и их желания совпадают с моими, только имеют другой знак. Женщины стали мне понятны
Жизнь не преминула меня проучить, когда произошла история с забеременевшей от меня одношкольницей (еще и младше меня на класс). Уголовная составляющая меня тогда мало волновала (а кстати, зря), но вот сломанная, по моему мнению, жизнь отягощала мои взгляды на будущее. Беременность оказалась тривиальной задержкой (радости моей не было предела), но выводы я сделал кардинальные, понял, что не все так просто, что за все надо платить и мера ответственности за свои половые поступки может быть тяжела.
Довольно длительное время я действовал осторожно, был аккуратен в отношениях и в них появился приходящий с возрастом и опытностью лоск и отточенность в движениях. Эта отточенность не была предметом тренировки, я не воспринимал близость как спорт (чего греха таить среди нашей братии таких орлов было предостаточно), я затачивал себя как ланцет, как предмет действия, повышая свою чувственность и готовность к наслаждениям.
В отношениях между полами был у меня недостаток, исправить который мне было не суждено – я всегда играл всерьез. Каждым отношениям я присваивал степень искренности и требовал от партнера ответных превенций и сам старался их выдавать. Гораздо позже я понял, что равноправных отношений в природе быть не может, всегда существует перекос в ту или иную сторону.
Девушки в этом смысле, своими поступками, меня окончательно сбили с толку – они истово требовали к себе внимания (почти ежесекундного) и любви, при этом умудрялись спать с другими парнями, а когда ситуация с адюльтером вдруг всплывала на поверхность, плакали, ругались (на меня), умоляли, оскорбляли и уговаривали все забыть (в этот момент всегда забывал спросить о чем шла речь – об отношениях или о факте измены) и все это они делали одновременно.
По прошествии длительного времени, после целого ряда отношений и губительно длинных и тяжелых расставаний, я вывел для себя формулу которая умещалась во все жизненные обстоятельства и во все стили поведения женщин, звучала она так: я женщин не знал, не знаю и знать не буду… Выглядит как отчаяние и пораженчество, но зато отсекает путь к поискам, метаниям, отчаянным попыткам постичь и глубоким разочарованиям…
На фоне этого решения взаимодействие с противоположным полом устаканилось (в прямом и переносном смысле, в тот период я узнал и оценил примиряющее с действительностью действие алкоголя). Но это счастливое и безмятежное время неожиданно прошло, и начался период немотивированных расставаний. Временно я вернулся к мучительным выяснениям отношений, пытаясь проанализировать свое и их поведение, чтением психологической литературы, но все тщетно, помощь это оказывало не …….
Преамбула. Продолжение.
РЕДАКТОР
….. стройный и даже худощавый. Большие оленьи глаза и слабая немощная улыбка делали его безобидным
Бывали случаи конфликтов и даже драк (запретил им всем записывать такие случаи на пергамент, плохой пиар), в такие моменты вел Иуда себя одинаково нелепо: вставал во весь рост, вытягивал шею и молча, опустив руки смотрел на приближающихся недоброжелателей. Я спрашивал (в Воплощении Андрея Первозванного) Иуду о причине такого поведения, он отвечал:
– Он нам говорил "если тебя ударят по левой щеке- подставь правую " и я следую словам Его смиренно.
– Послушай Иуда, Он говорил в общем, проповедуя прощение Господом паствы своей и деяний их, но в каждом отдельном случае решение принимается по ситуации (долго пришлось объяснять слово ситуация), когда напали на нас воры и чуть не убили Матфея, не время было щеки подставлять, или же ты смерти желал Матфею, и не хотел ли ты помочь ему?
– Да помочь хотел истово, смерти не желал, но более того боялся ослушаться Его и нарушить деяниями слова Его…
Дааа, ортодокс одно слово. Только он один верил в Христа сразу и до конца, не было у него сомнений от слова совсем и это привело к тому, что замысел мой был под угрозой. Все дело в его молодости и малом жизненном опыте и отсюда малой ценности его поступкам. Все последствия возможно было потом списать на это, нельзя было выставить Предателями зрелых мужей – других апостолов; рыбака, мытаря, владельца, жениха … каждого из них Иисус обращал лично и подвергая сомнению их веру (как оказалось в последствии неустойчивую) подвергалась сомнению и вера в Него. А Иуда был фактически найдёныш, он пристал к нам, где то по дороге и сразу стал младшим в компании на которого все остальные взвалили кто, что мог и чего не хотел делать сам.
Работать с ним пришлось долго, душа у него была тонкая, вера сильная и убедить предать Христа было невозможно, все в нем противилось этому. Пришлось посвятить в планы по казни, боже это был шок! Все уверения о будущем воскресении не могли убедить его, а помогла именно его ортодоксальность, потому как если не верить в воскресение Его после казни не выстраивалась логическая цепочка: либо Христос был сыном его и был бессмертен и воскресение неизбежно, либо все это вранье несусветное и любовь к окружающим и праведность – просто бред.
– Не могу понять – говорил он – зачем крайности, зачем смерть и кровь? Почему остальные в неведении, они ведь проклянут меня? Останусь я один, не вынесу этого…
– Да все тяжело будет, но веруют люди только в самопожертвование, в то что сами совершить либо не могут, либо не хотят и самая большая цена по их мнению это жизнь, а надо показать. что самое ценное это бессмертие, которое этой жизнью надо заработать..
Интересно, что именно его собственная судьба интересовало его мало. Упоминаний о своем будущем и о последствиях поступка своего, он старательно избегал, предчувствуя боль и горе, а однажды уже на кануне находясь в каком-то иступленном состоянии, невнятно пробормотал: