Ребро Адама
Шрифт:
Лида достает из комодика пятьдесят рублей и яркий пакет с купальником. Проходит в комнату Бабушки, кладет пятидесятку на столик у кровати:
– Бабуля! Милая… Я возвращаю тебе эту дотацию, которую наверняка у тебя выпросила для меня мама… Это раз! Второе.
– Лида подходит к столу, обнимает сзади Настю за плечи: - Настюха! Прими в дар купальничек. Не обессудь, старушка, Гонконг, дешевка, всего пятьдесят рэ. Но от чистого сердца.
– Что ты, Лидуня, - растроганно произносит Настя.
– Купальник - прелесть!
– К лету, Настюшка. Бери!
– К лету - тем более… Не нужно, Лидуня. Оставь себе, родная.
– Почему?
– огорчается Лида.
– Да потому, что я уже месяца полтора-два как беременна. Представляешь, как я буду выглядеть летом?
– улыбается ей Настя. Над столом нависает жуткая тишина…
…Бабушка смотрит в большую комнату. Тревожно вздрагивает правый уголок беззубого рта. Она поднимает руку, цепляется за веревку от рынды и…
Бом-м-м!!!
– медный гул тревожно заполняет квартиру.
Настя бросает взгляд на часы и включает телевизор.
Неподалеку от Настиного дома из уличной урны валит дым, вырываются языки пламени. Продрогший и нетрезвый Мишка методично вырывает из уголовного кодекса страницу за страницей, бросает их в полыхаюшую урну.
– Хулиган!
– несется из форточки на третьем этаже.
– Вот я сейчас в милицию позвоню!
Мишка поднимает печальные глаза, бормочет себе под нос:
– Вали, тетка… Звони. Я уже в тюрьме…
На экране телевизора Хрюша склочничает со Степашкой, а «дядя Володя» сладким голосом изрекает тоскливые дидактические истины…
Со своего ложа Бабушка неотрывно следит за экраном.
Теперь за столом все сидят так, чтобы не перекрывать Бабушке телевизор. Первый шок от Настиного сообщения прошел, и в комнате стоит дикий гам. Только Евгений Анатольевич испуганно помалкивает, не считая себя вправе вмешиваться в чужие семейные дела…
– Я сейчас же звоню прокурору района - это мой старый товарищ - и мы этого мерзавца изолируем минимум лет на десять!
– говорит Виктор Витальевич.
– Так я его вам и отдам! Держите карман шире!
– заявляет ему Настя.
– И про десять лет не смейте врать! Статья сто девятнадцатая, часть первая - до трех лет! И все!
– А мы оформим это как изнасилование!
– А я на вас - в суд за клевету! И не лезьте не в свое дело!
– Но он же тебя предал!!!
– кричит Нина Елизаровна.
– Он посмел усомниться…
– Он перетрусил, мама! Испугался, и от страха, как дурак…
– Нужно немедленно организовать аборт!
– заявляет Виктор Витальевич.
– Лида, у тебя есть свой доктор по этому профилю?
– Откуда?!
– Но ты же взрослая женщина…
– У меня хахаль был достаточно опытный и осторожный!
– Хорошо. Достанем. Аборт необходим!
Александр Наумович выпивает рюмку водки, складывает из своих длинных музыкальных
– Молодец, папуля!
– восхищается Настя.
– Ешь киндзу!
– Яблочко от яблоньки… - язвит Виктор Витальевич.
– Ну зачем же так?
– брезгливо говорит Евгений Анатольевич.
– А вы-то тут при чем?
– взрывается Виктор Витальевич.
– Он при чем! Он при чем! Он - мамин друг!
– кричит Настя.
– Но почему Настя?! Почему она?!
– бьется в истерике Лида.
– Это я… Я должна была! Сейчас моя очередь рожать!
– Лидка, милая, прости меня… Так получилось… - умоляет ее Настя.
– Я этого сама хотела! Очень! Очень! Очень!
– Как ты можешь говорить об этом так бессовестно?!
– стонет Нина Елизаровна.
– Этого стесняться надо!
– Да почему?! Почему, черт бы вас всех побрал?!
– орет Настя.
– Я хочу родить ребеночка - чего я должна стесняться?!! Ты двоих родила - не стеснялась же?!
– Я от мужей рожала!
– в защиту своей нравственности Нина Елизаровна широким жестом обводит стол с мужьями.
– Тебе никто не мешает еще раз родить от Евгения Анатольевича! Пожалуйста!
– Дура! Замолчи сейчас же!
– в ужасе кричит Нина Елизаровна.
– В конце концов, это отвратительно и противоестественно, - говорит Виктор Витальевич.
– Забеременеть в пятнадцать лет…
Александр Наумович выпивает рюмку, закусывает и замечает:
– Вот если бы вы, Виктор Витальевич, забеременели - это было бы и отвратительно, и противоестественно. А девочка в пятнадцать лет… Чуть рановато… Но - ничего страшного.
– Может быть, для вашего племени и ничего страшного, но вы живете в России, сударь! И извольте этого не забывать!
– Послушайте, вы ведете себя уже непристойно, - неожиданно твердо говорит Евгений Анатольевич.
– Эдак можно бог знает до чего договориться.
Но Виктора Витальевича уже не остановить:
– Что же это вы, Александр Наумович, в прошлом году со своей мамашей, сестричкой, ее мужем и племянниками туда не выехали? Где же ваш хваленый «голос крови»?
Александр Наумович улыбается, наливает себе водки и выпивает:
– Мой «голос крови» - в любви к моей дочери. К Ниночке - женщине, которая ее родила… К вашей Лиде, которая при мне стала хорошим взрослым человеком… И в дурацком, чисто национальном, еврейском оптимизме - в извечном ожидании перемен к лучшему.
– Папочка… - Настя целует отца в лысину.
– Киндзу хочешь?
Виктор Витальевич вздыхает и скорбно произносит:
– О чем может идти речь, когда великую страну раздирают пришлые, чуждые и изначально безнравственные…
– Да заткнись ты!
– рявкает Лида.
– Что за гадость ты мелешь?! И отодвинься сейчас же! Ты бабушке перекрываешь телевизор.