Реаниматор
Шрифт:
– Ты бы хоть переобулась.
– Не твое дело.
Он протопал на кухню. Через несколько минут снова возник в дверном проеме:
– Как там насчет ужина?
– Ты что, не наелся? – она вызывающе вскинула голову.
– Понятно. – он прошел в гостиную, ткнул пультом в сторону телевизора и уселся на диван. Выбрал канал “Спорт”. Через час ему сильно захотелось есть. Разогрел пиццу. Прошел мимо жены с огромной тарелкой. Она словно приросла к этой тумбочке в передней.
– Хочешь? Ну, как хочешь.
На экране с воем
– Ты долго будешь там торчать? – крикнул он в темноту.
Хлопнула входная дверь.
– Ну и пошла, сука! Это был не только твой ребенок, но и мой! Это не значит, что со мной теперь надо как с последним говном!
Часа в два ночи, когда он уже лег в постель, жена вернулась. Было слышно, как падают вещи в коридоре. Тихонько брякали бутылки. Он знал, что теперь ее лучше не трогать.
Утром он поехал в сберкассу один. Жена спала на диване в расстегнутом плаще. Одна нога босая, колготки порваны на носке. Другая – в туфле. Он снял эту туфлю, ободранную, с комками засохшей грязи. Осторожно перевернул тело жены, стянул с нее плащ и колготки. В нос шибануло мощным перегаром. Жена пробормотала:
– Отваааали...
Он притащил из спальни одеяло и подушку, укрыл жену. Анна уже совсем проснулась, но лежала с закрытыми глазами, как будто хотела от него отделаться.
– Я тебе сделал бутерброды. И чай налил. Принести?
– Я не хочу.
– А я принесу.
Он вернулся с подносом, поставил его на журнальный столик. Жена по-прежнему лежала на спине, неподвижно, как покойница. Будто решила умереть вместо сына. Не хватало только свечки в ее тонких ледяных пальцах.
– Ну, я пошел?..
Она не ответила.
В сберкассе он снял со счета двадцать тысяч. Месяц назад там было намного больше, часть ушла на похороны. Он откладывал на машину, целый год бегал на подработки, и вот теперь остались жалкие десять штук. Может, взять в кредит? Тёща, конечно, разорется: “У тебя сын умер, а ты мерседесы покупаешь!” Если сын умер, вслед за ним должны уйти его родители. Как же иначе? Ему тридцать, Аньке двадцать восемь. Пора на покой.
Он разглядел свое отражение в стекле: вполне ничего себе парень. Пока пересчитывал купюры, заметил, что на него смотрит какая-то женщина. Неожиданно для себя улыбнулся, она – тоже. В этот момент ему стало ясно, что с Анной не будет ни нормальной жизни, ни детей – вообще ничего.
Съездил на работу жены, потом нашел очень приличный заказ: надо было поменять всю проводку в квартире какого-то бизнесмена. Как ни странно, в магазине он увидел Анну. Думал, после этого случая она не выйдет на работу, – а вот ведь, молодец. Держится, маленькая.
Она старательно выписывала товарный чек на фен. Поздоровалась с мужем, вежливо, как и со всеми покупателями. Привычно уложила фен и съемные насадки в коробку, сунула
– Вам подсказать что-нибудь?
– Аня, ты чего? Я тебе деньги принес.
– Давай сюда скорее.
Ее лицо раскраснелось. Она казалась почти счастливой, только руки почему-то дрожали.
– Анюта, я тебя люблю. – он обнял ее, перегнувшись через прилавок. Откинул доску, забежал к жене и поднял ее высоко-высоко. Покружил в узком пространстве между стеллажами и кассой, поцеловал в щеку и усадил на место.
– Я тебя тоже. Посторожи тут. – она торопливо чмокнула его и убежала в “служебное помещение”.
* * *
Анна весь день размышляла, под каким предлогом остаться подольше на работе. Эта патлатая курва, Нина Алексеевна, всё никак не могла отлипнуть от прилавка. Не доверяет, понятное дело. Совсем оборзела баба. Они вернули эти жалкие двадцать кусков – так еще выдрючивается наизнанку, будто это лично у нее сперли. Королева магазина, ни больше, ни меньше. Всю жизнь продавала колбасы, даже электрочайник включать толком не умеет, а туда же, лезет с какими-то идиотскими советами.
Деньги лежали на стеллаже у окна, на самой нижней полке, в коробке с утюгом фирмы “Тефаль” за 1 914 р. Их брали редко – молодым гладить некогда, а бабулькам такой не по карману. Не было никакого риска, что кто-то вдруг попросит его показать, даже если за прилавком будет стоять другая девушка. Всё гениальное просто.
Анна тихо напевала: “Яблоки на снегу... яблоки на снегу...” Дурацкий мотив намертво втемяшился в голову, и ей представлялись эти самые яблоки, гнилые, в белых точках плесени, и листья, припорошенные снежной крупой.
Сумерки надвигались медленно, низкое небо серело, за окнами зажигались тусклые сиреневые фонари. Под потолком тихо качались дешевые люстры, увешанные аляповатыми хрустальными цацками, на соседней стене нелепо торчали бра в стиле “хайтек”. Слишком яркий свет резал воспаленные глаза, и Анна выключила светильники один за другим. Покупатели бесили ее, особенно электрики, нажравшиеся к концу рабочего дня. Тошнотворный запах спирта и прокуренной спецодежды струился по небольшому помещению. Какой-то идиот еще попытался с ней заигрывать. Взяла бы этот утюг – и по харе наглой твари.
Заведующая за каким-то чертом влезла за кассу. Не доверяет, конечно. И закрывать будет сама.
Нина Алексеевна сидела с похоронной мордой.
– Голова болит?
– Живот крутит... Слушай, Анька, ты извини меня, я дура набитая. Думаешь, я не понимаю? Всё я понимаю. Я бы ваще не смогла так, как ты. Подумаешь – не уследила. Да хрен с ней, с этой кассой. Деньги – это ваще мусор. Может, отпуск тебе дать?
– Не надо. – Анна улыбнулась бескровными губами.
– Ну, смотри. Кстати, у тебя, случайно, “но шпы” с собой нету?