Разящий меч
Шрифт:
— Не учи меня, — прошипел Винсент.
— Было время, когда ты без колебаний учил нас, ты проповедовал мораль целому полку. Ты убедил солдат остаться здесь, хотя Тобиас уговаривал их собирать вещи и улепетывать. А сейчас в тебе осталась только ненависть. Мерки не получили твоего тела, но, боюсь, они уже получили твою душу.
— Я не собираюсь слушать твои измышления, — оборвал его Винсент.
— Если хочешь получить свои проклятые мушкеты, лучше послушай.
Винсент посмотрел на Чака.
— Винсент, ты мне нравишься и всегда нравился. Черт,
По лицу Винсента скользнула улыбка.
— Я помню, какими глазами ты смотрел на мою сестру Элис, — продолжал Чак.
Винсент промолчал, но, склонив голову к плечу, внимательно слушал старого друга.
Тогда мы были невинными детьми, — вздохнул Чак. — Никто даже не думал, что мы вырастем и станем убийцами. Я хотел быть инженером и изобретать машины, ты собирался учиться и стать преподавателем или писателем, как полковник Кин. А мы оказались втянутыми в войну. Винсент, я занимаюсь этим, потому что это моя работа, но ты полюбил войну.
— Только так мы можем победить, — ответил Винсент.
— Посмотри на Кина. Черт, я помню, под Геттисбергом… ему и правда нравилось воевать, даже когда убили его брата. Но посмотри на него сейчас. Он стал генералом, командующим. Кто-то должен вести войну, и он взвалил это на себя. Но я бы ни за что на свете не хотел оказаться на его месте. Это как рак, разъедает тебя изнутри. Ты станешь таким, как Кин, ты уже герой и все такое прочее, но в конце концов окажется, что внутри ты мертв.
— Ты закончил проповедь, брат Фергюсон? Чак кивнул.
— Тогда я хочу получить свои ружья.
— Дам сколько смогу. Обещаю, что ты получишь их как можно скорее.
— Тогда твоя тайна так и останется тайной.
— Как дела в Риме?
— Хаос. Юлий размещает беженцев. Не обошлось без неприятностей — пара пожаров, болезни, но в целом все в порядке. Думаю, крестьяне всегда поймут крестьян. Как говорится, «рыбак рыбака видит издалека». Плохо то, что беженцы продолжают прибывать. Не то чтобы мерки представляли такую угрозу на юге, но они привязывают нас к южному фронту. А город превратился в настоящий детский сад. У нас в доме — две матери и пять детей, Танины родственники.
— А как Оливия, дочь Марка? Винсент покраснел.
— С ней все в порядке. Она спрашивала о тебе.
— Что это ты покраснел, Винсент?
— Ничего.
— Ну-ка признавайся, у вас что-то было. До меня тут доходили кое-какие слухи.
— Клянусь, ничего не было, — сказал Винсент поспешно. Чак решил больше не возвращаться к этой теме.
— Ты слышал сегодняшнее сообщение? — спросил он мирно, и Винсент облегченно перевел дух.
— Об эвакуации Суздаля? — Он кивнул.
— Плохо дело. Я почему-то думал, что город останется в наших руках. А сейчас будто услышал о захвате Мэна мятежниками. Суздаль стал нашим домом. Черт, у меня там симпатичный домик, и я собирался построить настоящий большой дом с террасой, башенками
— Война, — пробормотал Винсент и потупился. — Кстати, как там насчет снайперских винтовок?
Чак заколебался.
— Я не могу делать их так быстро. У меня много другой работы.
— Я видел, что ты дал одну Эндрю. Я тоже хочу.
— Собираешься лично пристрелить кого-то? Винсент улыбнулся и ушел.
— Какого черта он сюда явился? — спросил Теодор, подходя к Чаку.
— Пришел поторговаться, чтобы кое-что получить взамен.
— Он хороший генерал, — сказал Теодор. — У меня братья служат в Восьмом полку. Говорят, он — прямо огонь.
— Огонь может прогореть, — ответил Чак.
Он кивнул Дмитрию и пошел обратно в мастерскую.
Дмитрий кивнул в ответ и подошел к Винсенту, который уже садился на лошадь, чтобы отправиться в Испанию.
— Ты получил оружие? Винсент улыбнулся.
— Что он говорил?
— Ничего особенного.
— Нужно выучить ваш английский, а то больно страстно вы обсуждали это самое «ничего особенного».
— В том, что он говорил, действительно нет ничего особенно интересного для тебя, Дмитрий.
Дмитрий промолчал.
Винсент, насвистывая, пришпорил лошадь. Он еще не был готов действовать, но дайте ему еще пару месяцев, а уж что ему делать, он знает.
Впервые за много месяцев Эндрю увидел у нее на глазах слезы. Он неловко подошел и обнял Кэтлин. Мэдди спала у нее на руках.
— Мы так старались, чтобы у нас дома было хорошо, — сказала она, обводя взглядом комнату. Голос у нее дрожал. — Людмила дала мне занавески, еще когда я жила в том маленьком домике в Форт-Линкольне. Она отошла от Эндрю.
— Колыбелька Мэдди. Помнишь, как гордились парни, которые нам ее подарили? — Она погладила спинку стула, словно прощаясь с добрым другом; на несколько секунд ее взгляд задержался на висевшей в рамке фотографии из газеты — Эндрю и Кэтлин. Единственное, что она забрала с собой, — медаль, врученную ей самим Линкольном. — Господи, и все это мы потеряем.
Прижав к себе ребенка, она выбежала из комнаты, Эндрю молча последовал за ней.
На пороге их ждали два солдата Тридцать пятого полка, чтобы нести их скромный багаж. Люди, остававшиеся в городе до конца, сейчас шли к станции, таща узлы и чемоданы.
Эндрю огляделся. Большинство солдат из полка были ему незнакомы. Те, с кем служил Эндрю, теперь командовали другими подразделениями, вошли в его штаб или выполняли работу в правительстве. А в полку теперь служили русские, римляне и даже несколько карфагенян. Все они носили форму старого образца; темно-синий мундир, голубые брюки и кепи с номером «35». На плече — одеяло в скатке и спрингфиддовская винтовка. Впереди полка несли старое полковое знамя, побывавшее в сражении еще при Антьетаме, залатанное и чиненное несколько раз, темно-синее знамя штата Мэн и голубой стяг Руси. За ними виднелись знамя и эмблема Сорок четвертой батареи и такой же американский флаг.