Развод

Таубес Сьюзен

Быть может, он всего лишь хочет по-прежнему писать ей; хочет, чтобы и она по-прежнему ему писала…

Что именно было в письме, на которое Софи в конце концов наклеила марку и которое опустила в прорезь синего почтового ящика, останется неизвестным. Когда через неделю пришел ответ от Айвана, она поднималась по обшарпанной лестнице с бутылками лимонада, минеральной воды «Виши», vin ordinaire, baguettes [25] , придерживая подбородком конверт наверху пухлого пакета с продуктами; ее так и подмывало поставить пакет на пол и прочитать письмо, и на площадке четвертого этажа она поддалась искушению. Еще одно письмо от него следующей почтой — со словами «на первое не обращай внимания, оно написано в порыве безумия», — но говорилось в нем, по сути, все о том же; она надорвала конверт, выходя из дома, и прочитала письмо, пока шагала по бульвару. От первого письма она расплакалась. От второго рассмеялась.

25

Ординарное

вино, багеты (фр.).

* * *

КАКОЙ СМЫСЛ ОТЫСКАЛА Софи в своей жизни, когда сидела в самолете, летящем в Нью-Йорк, куда направлялась уладить дела, чтобы прочно осесть в Париже? Никакого.

Какой смысл отыскала Софи в своей жизни, когда сидела в самолете, улетающем из Нью-Йорка, где у нее была счастливая любовная связь? Никакого.

Какой смысл отыскала Софи в своей жизни, когда садилась в самолет в аэропорту Орли, чтобы вновь лететь к любовнику? Какой смысл она отыскала бы в своей жизни по прибытии через неделю, год, десять лет?

Софи всегда полагала, что размышлять о смысле жизни, пытаться найти в жизни смысл — занятие досужее и бесполезное. Даже хуже, чем бесполезное: оно положительно нездоровое. Словом, дурная привычка. И, как большинство дурных привычек, это занятие нам навязывают и поощряют другие люди, их суждения — как утверждения, так и вопросы. Столкнувшись с бессмыслицей чужих суждений, Софи, разумеется, предпочитала бессмыслицу собственного толка. Со временем она поняла, что, если ей надобно избегать споров, следует быть сговорчивее. Сохраняя невозмутимость, собеседника не умилостивишь, даже если улыбаешься и киваешь: этого мало.

Люди жаждут мнений. Обычно за нее говорил Эзра. Когда он выражал ее точку зрения в компании, она думала: вот и славно. У нее нипочем бы не получилось так выразить точку зрения — так искусно и убедительно, как Эзра; она не сумела бы, ей никогда не удавалось высказать мнение. Когда Эзра высказывался за нее или о ней, мнения он черпал из их разговоров, ее замечаний о книгах, которые он заставлял ее читать. Мнение, получившееся в результате, не бывало ни истинным, ни ложным; это было всего лишь творение Эзры для полной комнаты людей, которые в противном случае обиделись бы на молчание его жены.

Ей было странно, даже немного неловко, что Эзра в ее присутствии говорит за нее и о ней — так, словно ее здесь нет или она в трансе. Правда, она не слушала — и даже не замечала, что не слушает. Впрочем, Софи не забывала, что она жена Эзры и сидит в компании; что под этим прикрытием она может быть где угодно или нигде, кем угодно или никем. Пожалуй, она получала от этого слишком большое удовольствие, как упрекал ее Эзра наедине. Он жаловался, что она вынуждает его говорить за двоих, это она-то, которая считает разговоры чушью, вынуждает его, бедного дурака! Не правда ли, ей так проще, не правда ли, ей повезло, что у нее есть такой верный слуга и толкователь. Чем был бы дельфийский оракул без тех, кто его толкует? Ein stinkendes Loch [26] . Когда Эзра передразнивал ее и себя в этих ролях, Софи, пожалуй, гадала, каково на самом деле ее положение.

26

Вонючая дыра (нем.).

Эзру она терпеть не могла, а вот брак — обожала. Он служил ей многослойным покровом, бремя которого было ей в удовольствие. Облекшись в этот покров, ей было проще, легче войти в людную комнату, он оправдывал ее присутствие в этой комнате. Он служил ей готовым платьем для публичных мероприятий. Жена Эзры: таков был ответ каждому, кто желал с ней познакомиться. Она — та женщина, на которой женился Эзра Блайнд. Положение это обладало весом и властью, подобно непроницаемому плащу, защищало ее от неминуемой стаи любопытствующих, болтливых, склочных, задающих вопросы людей. Покров сносил принудительные метки и ярлыки, впитывал неизбежные пятна, ткань его морщилась и любезно растягивалась. Он берег ее кожу. Как же ей не ценить столь полезное одеяние?

Что же до Эзры, то он, хоть и сетовал на жену, и подшучивал над ней, все же знал, что ему досталось сокровище. Она не такая, как другие женщины. Он рассказывал ей о других женщинах, когда они лежали в постели, о женщинах, которых знал до нее, — или о тех, от которых только что вернулся: потому что он солгал, он ходил не в библиотеку и не прогуляться с рабби Иксом, и теперь, когда они в постели, он может сказать ей правду, поскольку она единственная, кого он любит. «Почему — не знаю», — говорил он и приводил целый ряд причин, в силу которых он понимает, что должен любить ее, однако для него это неестественно. «Я правда не знаю, почему я люблю тебя», — говорил он, потому что она не такая, как другие женщины, кого он знал или вожделел. Она сложная, невозможная, но не так, как другие женщины — они пилят, требуют, липнут, — если, конечно, она не в отчаянии, тогда он хотя бы знает, как с ней обходиться: смеяться над ней, бить ее, трахать, льстить, измываться над ней, утешать; тогда она совсем

как другие женщины. Но недостаточно, сетовал Эзра. Он рассказывал ей о том, что вытворяют в отчаянии другие женщины, как глубоко падают, рассказывал об их непристойностях, извращениях, о том, что они готовы позориться, унижаться, умолять, чтобы об них вытерли ноги. А Софи мазохисткой не назовешь, вздыхал Эзра. И бьет он ее по нужде, а не ради секса, как любую другую, которая ползает на четвереньках и умоляет, чтобы ее отхлестали плеткой, которая жаждет есть его дерьмо; да, она умоляла его. На Софи его слова не произвели впечатления. Она даже толком не приревновала и не оскорбилась. Отец объяснил ей, когда она была еще девочкой, почему мужчинам, чтобы получить удовольствие, требуются непристойности, почему нельзя, чтобы все было просто. Ну и вот. И если, невзирая на это, она хочет, чтобы все было просто, то потому лишь, указывал Эзра, что она дитя и неисправимо романтична. Если то, чем занимается Эзра, ей не очень-то нравится, это дело вкуса, но судить его по законам общества она отказывалась принципиально. Она не просила буржуазного брака, и даже если ею овладевало уныние из-за того, что ей казалось, будто она очутилась в ловушке буржуазного брака, поведение Эзры доказывало: это не так. Какого же брака хотела Софи? Во-первых, она вообще не хотела заключать брак. Это Эзра хотел заключить брак. И был поражен, когда на первое его предложение она ответила: давай лучше жить в свободной любви; его реакция удивила, позабавила и в конце концов растрогала Софи, ведь он выставлял себя космополитом, человеком вольным, вдобавок они, между прочим, лежали в постели, Эзра, уязвленный ее легкомыслием, заявил, что лишил ее невинности в твердой надежде на то, что они поженятся. Ее заинтриговал тот факт, что он так на этом настаивает — и не может объяснить почему. В буржуазный брак Эзра тоже не верил, как, впрочем, и в ортодоксальный еврейский. Может, это в нем говорил еврей? Или мужчина? Что-то такое, чего она, как женщина, не понимает? Она пыталась определиться, нравится ей Эзра или нет, но больше всего ее занимало, что он всерьез настаивает на женитьбе, и когда Софи согласилась, она согласилась на брак, а насчет Эзры еще не решила. Но, выйдя замуж, радовалась тому, что все так случилось: кто знает, вдруг она никогда не решила бы, нравится ли ей Эзра? А ведь это, по сути, неважно! Пока они не поженились, она толком не понимала, что это единственный респектабельный и естественный образ жизни. Два человека, мужчина и женщина, живут вместе, и это объективно правильно; раз навсегда принять, что дела обстоят именно так, и не тратить время на то, чтобы глазеть по сторонам или бесконечно анализировать свои чувства, — вот достоинство брака. Так Софи нашла себя и, хотя в теории по-прежнему смотрела на брак косо, на практике нм наслаждалась, наслаждалась парностью как таковой, существовавшей независимо от настроений, симпатий и антипатий, парностью, которая не нуждалась в причинах и которую эти причины не могли погубить; любовные похождения Эзры, его потребность в развлечениях скорее ее озадачивала, чем оскорбляла, Софи понимала, что эта потребность возникла не потому, что она ему чего-то недодает, точно так же, как она сама хранила верность Эзре вовсе не потому, что питала к нему нежные чувства; просто они жили по-разному.

Ее невинность доводила до исступления, Эзра бесновался. Он ставил ее в непристойные позы, но что бы Софи ни делала, оставалась неисправимо добродетельной. «Kouros [27] , добродетельный мальчик» — так называл ее Эзра. Это доводило его до исступления, но он это обожал. «Нерон потерял бы голову от тебя», — говорил Эзра. Сомнительный комплимент, понимала Софи; исполнять обязанности жены по отношению к мужу в таких пикантных обстоятельствах казалось крайне парадоксальным.

27

Курос — в древнегреческом искусстве статуя юноши-атлета, обычно обнаженного.

— Почему ты не найдешь себе мужчину? — наконец спросила Софи. — В конце концов, содомия — дело мужское.

— Я думал об этом, — ответил Эзра.

— Тогда почему?

— Боюсь оказаться в роли женщины, — признался Эзра.

Он не хотел оказаться в роли женщины. Это в нем говорил еврей.

— Почему я тебя люблю? — бесновался Эзра в ночи. — Почему я все время к тебе возвращаюсь?

Он так об этом спрашивал, что сам же и отвечал, просто не с утвердительной, а с вопросительной интонацией.

С Эзрой было странно. Эзра всегда был на сцене: вот Софи рядом с ним на сцене произносит реплики, а в следующее мгновение, подобно уличному мальчишке, подглядывает сквозь подмостки за игрой великого комика; так и дергалась туда-сюда, будто на скверно смонтированной кинопленке, и всегда была женщина, дожидалась его в постели, может даже выключив свет; женщина дожидалась, когда он безмолвно придет к ней в темноте; женщина хотела чего-то от мужчины, того, чего может дать только он один и больше никто, и дать только ей. Эта женщина ждала своего мужа. Что же до комедии, Софи и от этого получала удовольствие, потому что Эзра получал от этого огромное удовольствие; может, она поверила в роли, которые он отвел им, может, она жила этим и получала от этого удовольствие, как упрекал ее Эзра.