Развод. Грехи генерала
Шрифт:
Шум действительно стих. Во мне.
На несколько секунд я перестала слышать даже репетицию в зале.
— Валерия, — сказал он сухо. — Ты почему не постучала?
Я посмотрела на него и вдруг почти спокойно спросила:
— В свой кабинет?
Кристина медленно поднялась. Она не испугалась. Даже обрадовалась, дрянь. Глаза блеснули, плечи расправила, ладонь демонстративно положила на живот. Пока там ещё ничего не было видно, но жест получился отработанный, будто она перед зеркалом репетировала.
—
Мне сорок шесть. Ей двадцать три. Моей дочери Ане двадцать два.
Я посмотрела на её ладонь на животе, потом на папку из клиники, потом на мужа.
— Срок какой?
Кристина моргнула. Видимо, ждала крика, а получила вопрос.
— Одиннадцать недель, — ответила она после паузы. — Андрей очень рад.
Андрей дёрнул щекой.
— Кристина, выйди.
— Нет, пусть останется, — сказала я. — Раз вы уже обсуждаете мою квартиру, мой развод и моё место в вашей новой жизни, пусть девочка послушает взрослый разговор до конца.
— Следи за тоном, — произнёс муж.
Вот тут у меня внутри что-то хрустнуло. Не громко, без красивых сцен. Просто двадцать пять лет брака, переезды, ожидания, больницы, дети, его командировки, мои ночи с температурящим Сёмой, мои звонки в штаб, мои улыбки на приёмах, мои молчания после чужих сообщений — всё это вдруг собралось в один тяжёлый ком и упало вниз.
— За тоном? — переспросила я. — Андрей, ты притащил беременную любовницу в мой кабинет, посадил её за мой стол и обсуждал, как я откажусь от квартиры. А теперь просишь меня следить за тоном?
Кристина фыркнула.
— Ну квартира же служебная почти. Военная. Вам-то она зачем? Вы всё равно одна не потянете.
Я повернулась к ней.
— Ты сначала роди, вырасти ребёнка, проживи с военным хотя бы один переезд, дождись его из командировки, переживи с ним госпиталь, проверки, ночные звонки, а потом будешь рассуждать, кому что зачем.
Её лицо перекосило.
— Не надо меня учить. Андрей сказал, что вы давно живёте как чужие и спите в разных комнатах. Он имеет право на нормальную семью.
Я усмехнулась. Коротко, сухо, без веселья.
— Нормальная семья начинается не с чужого стула и чужого мужа.
— Лера, хватит, — резко сказал Андрей. — Мы поговорим дома.
— Дома ты сегодня не ночуешь.
Он шагнул от окна. Большой, широкоплечий, злой. Даже сейчас красивый, зараза. Именно за эту красоту, силу и уверенность я когда-то держалась обеими руками. Думала, за таким мужчиной не страшно. Оказалось, страшнее всего бывает рядом с тем, кто знает все твои слабые места.
— Ты сейчас не понимаешь, что говоришь, — сказал он тихо. — Остынь.
—
— У нас дети.
— Вот именно.
Аня взрослая, жила отдельно, ей 22 года. Сёме было десять. Он ещё верил, что отец просто очень занят. Что папа не пришёл на соревнования, потому что служба. Что папа забыл про его день рождения до вечера, потому что совещание. Что папа кричит на маму, потому что устал. Я столько лет переводила Андрея с языка жестокости на язык оправданий, что сама начала путаться, где правда.
Больше не буду.
— Ты не станешь устраивать спектакль, — сказал Андрей. — Комиссия через неделю. В городке чужие люди. Мне сейчас скандал не нужен.
— А мне нужен муж, который не делает ребёнка девочке возраста нашей дочери.
Кристина вспыхнула.
— Я не девочка!
— Тогда веди себя как взрослая женщина и выйди из моего кабинета.
— Я никуда не пойду, пока Андрей…
— Выйдешь, — оборвал её Андрей.
Она резко повернулась к нему. В глазах мелькнула обида, но спорить не стала. Схватила сумку, папку, прошла мимо меня слишком близко и специально задела плечом. Дешёвый выпад. Я даже не повернула головы.
Дверь хлопнула.
Мы остались вдвоём.
Снаружи кто-то проверял микрофон. Раз, два, три. Раз, два, три. Как будто сама жизнь спрашивала, сколько ударов выдержит женщина, прежде чем ответит.
— Значит, беременна, — сказала я.
Андрей провёл ладонью по лицу. Впервые за всё время он выглядел не грозным, а раздражённо уставшим.
— Да.
— И давно это у вас?
— Лера, не начинай допрос.
— Давно?
Он посмотрел на меня тяжело.
— С осени.
С осени.
Осенью я лежала в госпитале после операции на кисти. Ничего страшного, бытовая травма, но рука не слушалась, и я злилась на себя, что не могу нормально застегнуть пуговицы. Андрей тогда приезжал два раза. Привозил минералку, сидел десять минут, отвечал на звонки и уходил. Я думала, служба. А он уходил к ней.
— Ты подлый, — сказала я тихо. — Не слабый, не запутавшийся, не несчастный. Подлый.
Он сжал челюсти.
— Осторожнее, Валерия.
— А то что? Отдашь приказ?
— Не забывай, кто я.
— Я как раз слишком долго помнила, кто ты. И слишком редко вспоминала, кто я.
Он подошёл к столу, взял фуражку, которую оставил на краю. Движения резкие, злые. На секунду мне показалось, что сейчас он хлопнет дверью и уйдёт, как всегда. Переждёт. Даст мне остыть. Потом вернётся с тем самым ледяным лицом, скажет, что я должна думать о сыне, о семье, о его службе, о репутации. И я раньше, может быть, села бы. Заплакала бы где-нибудь в ванной. Потом умылась бы и вышла к людям.