Разведчик

Уланов Андрей Андреевич

— Она, — торжественно так говорит Виртис, — наша надежда.

Хорошо хоть, думаю, не добавил — последняя. А вообще — чем на Карину ровесницу, как на икону, молиться, лучше бы под руководством Жиля массовое производство автоматов разворачивали.

Ничего, думаю, вот сопроводим мы этот кортеж к месту назначения, обязательно попробую к кому-нибудь из высшего командования прорваться. Должен же кто-то всем этим королевством реально управлять. В жизни не поверю, что эта… Дарсолана сама, от и до, страной, да еще в военное время, руководит. Даже если бы и пыталась —

ее бы все эти герцоги и маркизы мигом в бараний рог скрутили. Мы такие моменты в школе хорошо изучали, знаем. Наверняка тут поблизости от трона какой-нибудь местный кардинал Ришелье водится, а может, и не один.

Мне лично, кстати, этот самый Ришелье всегда симпатичен был. Ну, не совсем всегда — «Трех мушкетеров» я первый раз в десять лет прочел, а тогда что с мальчишки взять, в голове сплошной ветер да звон шпаг. А вот когда в четырнадцать перечитал, уже более, так сказать, политически грамотным и подкованным, — призадумался.

Ведь если книгу эту вдумчиво прочитать и разобраться, получается, что эти самые мушкетеры форменными врагами народа были. Причем не просто из-за своего дворянского происхождения, а по сути поступков. Королеве помогали, а ведь она против Франции работала, только так — одно письмо братцу чего стоит. Потом и сами напрямую с врагами снюхались — а это уже подлинная измена пошла, ведь присягали-то они королю, а не этой… Анне.

Та же миледи, между прочим, хотя и змея изрядная, но работала-то на разведку своей родной страны и задание выполнила, несмотря ни на что, — вражеское вторжение сорвала.

А кардинал — он в книге, по сути дела, единственный, кто не о своем благе пекся, а о стране. Королю-то все лишь бы хиханьки да хаханьки — за женой собственной присмотреть самостоятельно не мог, тоже на Ришелье полагался, где уж тут править…

Я так думаю — родись этот Ришелье лет на полтораста позже, он бы уж не позволил Первой Французской так закончиться — Наполеоном и компанией. Живо бы порядок навел.

Ладно. Вернулись мы к машине — рыжая на меня вопросительно уставилась, а я что — только плечами в ответ пожал. Или мне ей про герцогские штучки рассказывать? Так ведь, во-первых, не слишком я во все это верю, а во-вторых, может, Виртис мне все это в личном порядке излагал. Кара, конечно, что бы я там про не-рядовую ни прохаживался, относится вполне к офицерскому составу, но с другой стороны… а-а, думаю, чего голову всякой ерундой забивать? Спросит прямо — скажу, а нет — так на нет и суда нет.

Расселись по местам, я мотор завел.

— Ну вот, — говорю Виртису, — извольте наблюдать, ваша светлость. Ловкость рук и никакого обмана.

Выжал сцепление, поставил на первую — и прикладом «ППШ» педаль газа зафиксировал. А с рулем и вовсе ничего делать не стал — местность ровная, до леса далеко, пусть, думаю, катит «Аризона», куда его душе машинной угодно. Он у меня аппарат умный.

Убрал осторожно ноги, подтянулся — и в кузов.

— Так-то, — говорю. — Всего и делов.

С дороги мы, правда, почти сразу съехали, и тряска началась преизрядная. Но — едем.

— Можем, конечно, — говорю, — для

пущей чистоты эксперимента вообще из машины выйти, но, по-моему, всем все и так ясно?

Герцогу так точно.

— А скажи, Малахов, — спрашивает он, — далеко она так проехать может?

— Ну, — говорю, — вот это уж как повезет.

И только я эти слова произнес, «Додж» правым передним в какую-то ямку ухнул — я чуть на капот не улетел, еле-еле удержался — и заглох. Приехали, называется.

— Ну вот, — говорю, — в этот конкретный раз — недалеко. Не повезло.

Перелез обратно на водительское место, ключ поворачиваю — а эффекта никакого. По крайней мере видимого. Я еще и еще раз так повернуть пробую, сяк — что в лоб, что по лбу. По всему видать, не пошла эта ямка «Аризоне» впрок.

— Что-то случилось? — озабоченно Виртис спрашивает.

— Случилось, — отвечаю. — А вот насколько серьезное — это я как раз сейчас выяснять буду.

Вылез, капот открыл, посмотрел — с виду все на месте, мотор не потеряли.

— А ну-ка, садись, — рыжей командую, — на мое сиденье. Будешь выполнять ответственное дело — по моему приказу ключ вертеть. Но, — повторяю, — только по моей команде. Ферштейн?

Сам в глубь капота нырнул, начал проводку проверять. Мотор горячий, жаром так и пышет, масло откуда-то течет — измазался в нем почти сразу.

Ковырялся я минут пять — то проверил, се, даже в карбюратор заглянул. Вроде все в порядке, а поди ж ты, не желает заводиться, и все, хоть ты тресни. Неужели, думаю, в моторе чего стряслось? Вот уж от чего упаси нас местные боги, все, вместе взятые, и каждый по отдельности.

В общем, так увлекся ремонтными работами, что даже топот не сразу услышал. Виртис, правда, тоже хорош… гусь. Ладно рыжая, она сама на эту кавалькаду уставилась, рот разинув, но он-то мог бы предупредить! Я бы хоть какой-то пристойный вид принял. Атак…

Поднял я голову — и сразу взглядом с Ней столкнулся.

Лет Ей и в самом деле не больше, чем Каре. Только лицо… другое. В смысле, более… суровое, что ли… не знаю. Волосы темные, по плечам рассыпались, за конем красный плащ струится, словно знамя. Рубашка на Ней тоже красная была, и в обруче на лбу камни крупные того же цвета — рубины, не иначе.

А вот какого цвета глаза — тогда не запомнил. Хотя, казалось, только в них и смотрел. Я на Нее, а Она на меня — грязного, измаранного, а остальных словно и нет, одни мы в этом мире остались, и не движется ничто, только Она мимо меня медленно-медленно и беззвучно совершенно на коне проплывает.

Еще я меч запомнил. Меч у коня на боку без ножен висел. Здоровенный такой двуручник, на солнце полыхал так, словно из чистого серебра сделан. Обычно-то на него, наверно, и смотреть больно, только сейчас я смотрел ох как не обычно.

Не знаю, сколько это… наваждение длилось. Ну сколько, спрашивается, надо коню, чтобы два десятка метров проскакать? Секунды… а мне казалось, я там битый час стоял и на Нее смотрел.

Только когда Она отвернулась — резко, я моргнул, и снова все на свои места стало, как обычно.