Разрыв
Шрифт:
И тут мне пришло в голову еще раз съездить в Берлин, где я уже бывал однажды, и проверить, возможно ли повторение и в чем его значение. Сидя дома, я никак не мог разрешить этой проблемы{88}.
Сколько времени мне нужно, чтобы узнать город? В каждом городе есть улицы, по которым я никогда не пройду. Это нормально. Я от этого устала. Я больше не хочу узнавать города. Я несу нечто, что тянет меня к земле. Это не вещь. Это твое-не-бытие-здесь, и тяжесть его стала давить на меня лишь после того, как ты снова вышел со мной на связь. Я никогда не увижу этот город вместе с тобой, даже не смогу проследить твои маршруты, ведь ты никогда здесь не был. Времени, когда мы могли прогуляться здесь вдвоем, никогда не существовало.
Помню, однажды ты показывал мне свой город. Привел меня посмотреть на постаменты с известными мужчинами на лошадях. Если два копыта касаются земли, сказал ты, значит, они погибли в бою, если поднято только одно, то они погибли от ранений. Я сказала, что это городская легенда, никакой закономерности нет. Ты, казалось, был уязвлен, уверял меня, что она есть. Ты принялся излагать факты или что-то похожее на факты, — во всяком случае, это была некая информация. Меня удивило, что ты считаешь это важным. Мне такие вещи знать необязательно. Ты спросил, о чем еще мне рассказать, что еще показать, но меня всё это не интересовало. Я приехала, чтобы увидеть тебя, и когда я была с тобой, меня не было больше нигде, даже там, где мы находились.
…два человека, идущие рядом, образуют некое целое, части которого испытывают взаимовлияние{89}.
Ты бегом провел меня по историческому центру, рука под руку, только заходили мы не в музеи, а в торговые центры, не в соборы, а в сетевые кафе. Сидели на скамейках в новых торговых кварталах. Ты сводишь меня куда-нибудь еще, обещал ты: в галерею, где ты однажды видел хорошую выставку, или в клуб, где тебя знают и пропускают на концерты бесплатно, но почему-то мы так никуда и не сходили. Мы шли близко, касаясь, плечом к плечу. Вместе заглядывали в витрины, почти встречаясь лбами. Долго еще? Ты начал говорить о женщинах всё чаще. Все девушки были красивы: официантка, женщина-полицейская, прохожая на противоположной стороне улицы. Тебе не терпелось показать мне каждую из них: продавщицу в киоске с газетами, которую ты увидел за несколько дней до того. Ты уговаривал меня сделать крюк: вдруг она снова там? Когда мы нашли нужный киоск, ее там не было; мы сели на ступеньки неподалеку, я протянула руку и накрутила прядь твоих волос себе на палец. Так, молча, мы просидели, наверное, с минуту. Разумеется, казалось, что дольше, но я умею быть беспощадно точной в своих оценках.
Всегда я приезжала к тебе, ни разу наоборот. Ты отмахнулся от моего города, как от никому не интересного места, а когда я приехала в твой, сказал: «Не надо держать меня за руку, вдруг нас увидят». Увидят что? «Увидят, что я не один». Не думаю, что ты действительно в это верил — в то, что тебя могли увидеть.
Вот козел, морочил тебе голову этой чушью. Как ты могла повестись? Да, как я могла, хотя знала, что ты козел и в то же время не козел, потому что в тебе было еще столько всего другого. Что ж, все мы люди; друг у друга есть только мы, а поскольку мужская агрессия часто была показателем заинтересованности, то — да, повелась, бывает и так. Я слишком устала, мне плевать. Я сижу в этом берлинском кафе, и у меня кончается заряд.
Иду обратно в квартиру и отключаюсь по-настоящему.
Наконец-то мы переспали (в моем сне), и в этом сне я была хозяйкой магазина сладостей. Старинные прилавки из потертой дубовой древесины, ниши оформлены витыми деревянными колоннами. Я ищу конфеты, но их нет, по углам стеллажей одна пыль.
Позади магазина находится спальня — сырая пристройка из оргалита, на двуспальной кровати линялое шенилевое покрывало, тумбочки — тоже деревянные — завалены вещами, пыльные поверхности испещрены кругами — призраками стоявших здесь стаканов: забытый мною шприц, забытый мною использованный презерватив. Пылинки парят в лучах света, который падает из уродливого низкого длинного окна, я хорошо знаю эти современные окна, в них вечно скапливаются сырость и плесень. Мы ложимся в кровать. Ты совершенно не похож на себя. Нас всё время отвлекает кто-то из магазина. Ты слишком быстро кончаешь. И потом уходишь.
После я, пунцовая от смущения, хихикаю с продавщицами. Они знают, что произошло.
Могу ли я считать это знамением? Сны предсказывают будущее, а те, что не сбываются за короткое время, говорил Артемидор, — грек, живший во втором веке нашей эры и написавший самый ранний дошедший до нас трактат об интерпретациях сновидений, — можно рассматривать как аллегорию, символ. Отдаленное будущее снится только добропорядочным людям, и я уже знаю, что я к ним не отношусь. Впрочем, я не из тех, кто беспокоится о своем душевном состоянии. Сны о сексе, утверждал Артемидор, всегда говорят о чем-то другом, однако, по Фрейду, сны, о чем бы они ни были, практически всегда о сексе. Сновидение, подобно зеркалу, есть полная противоположность реальности — да, оно отражает, но не как фотография. В своих снах я вижу тебя наоборот и, возможно, привыкнув к тебе в таком виде, не узнаю тебя другого, когда мы увидимся в Лондоне.
…боги говорят напрямую только с чистыми душами {90} .
Я не знаю, что делала весь день. Наверное, ничего. Впрочем, уже вечер. Я запуталась в немецких предлогах времени и места. Помимо nach, которое означает и «в/на», и «после», есть nur («только что» и «лишь») и jetzt («не сейчас» [71] , и «уже», и «с этих пор» [72] ).
71
Nicht jetzt (нем.).
72
Ab jetzt (нем.).
Город — это то, как ты по нему ходишь, но я слишком устала, чтобы включаться в это. Кресла в метро обиты симпатичной вычурной красно-бело-синей тканью. Сиденья блестят, а спинки посерели. Из-за грязи? Они сильнее изношены или менее отполированы, чем сиденья? У меня нет ни малейшего желания в этом разбираться. Я еду на встречу с Т. в ее кафе на одной из модных улиц, где молодые деревья в холодном Берлине только начинают покрываться почками. Т. объясняет, что Берлин становится Берлином в разное время суток. Как и в Лондоне, говорит она, город разделен на несколько часовых поясов. Свой вечер в Лондоне она и ее черные подруги частенько начинали в полночь: встречались в парикмахерской, часа через два были готовы, и когда добирались до клубов, белые ребята уже расходились. Когда-то модным считался Восточный Берлин, говорит Т., но теперь это звание перешло к району, где мы сидим, потому что он мультикультурный. Сегодня не-немцы, «я имею в виду англичан, американцев», продолжает рассказывать Т., хотят жить только здесь.
После ужина с Т. я иду обратно к метро, и в этот час эта улица — типичный Берлин, хотя и совсем не похожа на город при свете дня, который тоже выглядел не менее типично для Берлина. Не верится, что те, кто создает образ уличного Берлина сейчас, — это те же, кто наполняет его в другое время суток, а если это всё же одни и те же люди, то они выглядят иначе. Некоторые люди существуют только в определенные моменты. Например, я. Я качусь по двум временным колеям, проживаю будущее и прошлое одновременно. Я едва существую.
Такая ты туристка, конечно, сказал мне ты.
Продолжил: Англичане за границей…
И еще: Не думал, что ты такая же, как они.
Мне нечего на это ответить, ничего стоящего.
Плавали, знаем, сказал ты.
Я сказала: Я не из тех, кого ты знал раньше.
Время, проведенное с тобой, было таким трудным и таким ярким, что я спрашивала себя потом, почему не сделала ничего — ничего! — для того, чтобы его продлить. Но как растянуть один-единственный момент и как мне ужать время здесь, чтобы поскорее его преодолеть и добраться до места нашей встречи? Стараюсь дойти до конца этого времени. Если я буду спать, мой разум будет занимать время вместо меня. Если я буду видеть сны, терпеливей я не стану, но всё будет происходить словно на дистанции.