Разрушитель
Шрифт:
— Мы опросили всего тридцать человек, Уильям. Вот остальные свидетельские показания. Нет ни одного, кто готов подтвердить, что видел вас в течение десяти часов перед убийством вашей жены и в течение десяти часов после убийства. Мы также проверили ваши гостиничные счета. Вы не пользовались никакими услугами гостиницы, сюда входят телефонные услуги между ленчем в субботу и выпивкой перед ленчем в воскресенье. — Он положил бумаги на диван. — Как вы объясните это? Например, где вы ели вечером в субботу? Вас не было на обеде, организованном на конференции, вы не пользовались обслуживанием
Самнер опять начал щелкать суставами пальцев.
— У меня ничего не было поесть, не было правильного питания. Я ненавижу эти чертовы обеды на конференциях, поэтому и не собирался выходить из номера. Вот причина, почему меня не видели. Они все напиваются и ведут себя глупо. Я ходил в мини-бар. Выпил пива и поел арахис и шоколад. Разве этого нет в счете?
Гелбрайт кивнул:
— Есть, но не указано время. Вы могли быть там в десять часов в воскресенье утром. Этим можно объяснить, почему у вас было такое хорошее настроение в баре, когда вы встречались с друзьями. Почему вы не заказали обслуживание в номере, если не хотели спускаться к обеду?
— Потому что я не был настолько голоден. — Самнер, пошатываясь, направился к креслу и опустился в него. — Я знаю, что это должно было случиться со мной! — с горечью воскликнул он. — Я знал, что вы придете именно за мной, если не найдете никого другого. Весь день я был в библиотеке, затем вернулся в гостиницу, читал книги и журналы, пока не уснул. — Он погрузился в молчание, потирая виски. — Как я мог утопить ее? — вдруг требовательно спросил он. — У меня нет лодки.
— Нет, — согласился Гелбрайт. — Утопление действительно кажется единственным из всего, что может реабилитировать вас.
Смешанные чувства: облегчение? триумф? удовольствие? — промелькнули в глазах Самнера.
— Вот и пожалуйста, — произнес он, как ребенок.
— Зачем тебе нужно установить хорошие отношения с моей матерью и быть с ней на равных?
Мэгги требовательно взглянула на Ингрема, вернувшегося на кухню после того, как устроил Селию и позвонил в местную службу медицинской помощи. Румянец возвращался на щеки Мэгги, и она наконец перестала дрожать.
— Личная шутка. — Ник наполнил чайник водой и поставил его на плиту. — Где она хранит свои кружки?
— В шкафу у дверей.
Ингрем взял две и поставил их в раковину, затем открыл шкаф внизу и достал средство для мытья посуды и металлические мочалки для мытья кухонной утвари.
— Как давно у нее болит бедро? — спросил он, засучивая рукава и приступая к чистке раковины с помощью отбеливателя и металлических мочалок.
Из-за стойкого запаха грязной собаки и влажных лошадиных попон, который витал в кухне, как древнее привидение, у него появилось сильное подозрение, что раковина использовалась не только для мытья фаянсовой посуды.
— Шесть месяцев. Она в списке очередников на операцию, но у меня нет надежды, что ее прооперируют в этом году.
Она наблюдала, как Ник моет сушилку, затем раковину.
— Ты считаешь нас грязнулями, так?
— Боюсь, что да. Я бы сказал, удивительно, что ни одна из вас не попала в больницу с пищевым
— У нас столько дел, — уныло пробормотала Мэгги, — а мама так страдает от боли, что ей не до мытья… или только говорит, что страдает. Иногда я думаю, она ищет предлог избежать любой уборки, потому что считает, что марать руки ниже ее достоинства. Но порой… — Девушка тяжело вздохнула. — Я содержу лошадей в идеальном порядке и все убираю за собой, а мама всегда в конце списка. В любом случае ненавижу приходить сюда. Это… так угнетает…
Ник удивлялся, что ей хватало самообладания осуждать образ жизни матери, но не давать разъяснений по этому поводу. Он готов был съязвить, но лишь продолжил оттирать кружки, затем налил в них разбавленный отбеливатель и оставил на время.
— Именно поэтому ты перебралась в конюшни? — спросил он, поворачиваясь к Мэгги.
— Да нет же, честное слово. Если мы живем с мамой рядышком, то пускаемся в бесконечные споры. Если живем раздельно, то нет. Все очень просто. Так значительно легче.
У нее был истощенный и изнуренный вид, волосы свисали сальными прядями налицо, словно она не приближалась к душу неделями. Ничего удивительного, ведь ей пришлось такое пережить сегодня. Да еще синяки на лице от ударов Хардинга… Но Ингрем помнил ее блистательной, полной жизни девушкой с чувством юмора и искрящимися весельем глазами. Несмотря на суровую действительность сегодняшнего дня, Мэгги оставалась для него самой желанной.
Ник лениво обвел взглядом кухню:
— Если ты считаешь, что это угнетает, то попытайся пожить в приюте для бездомных недельку.
— Думаешь, мне станет лучше?
— В одной этой комнате может разместиться целая семья.
— Ты говоришь, как Ава, моя чертова невестка! — воскликнула Мэгги. — Ее послушать, так мы просто купаемся в роскоши!
— Тогда что же вы не прекратите скулить по этому поводу и не решитесь изменить все? Если немного покрасить это помещение, оно засияет, будет меньше угнетать, отплатит стократ.
— О Боже, — произнесла она ледяным тоном, — потом ты скажешь, чтобы я начала вязать. Мне не требуется терапия по принципу «помоги себе сама», Ник.
— Тогда объясни, чем поможет тебе тупое сидение и нытье по поводу разрухи. Ты не беспомощная, ведь так? Или, может быть, именно ты, а не твоя матушка думаешь, что пачкать руки — унижение?
— Краска стоит денег.
— Твоя квартира над конюшнями стоит значительно больше, — возразил он. — Ты отказываешься потратиться на дешевую краску, а между тем оплачиваешь двойные счета за газ, электричество и телефон только для того, чтобы не жить с матерью. Разве от этого жизнь станет легче, Мэгги? Это едва ли можно назвать экономически выгодным, согласись? И что же ты намерена делать, если она упадет и сломает бедро и будет приговорена к инвалидному креслу? Загляни как-нибудь между делом и посмотри, не умерла ли она от переохлаждения ночью, потому что не смогла лечь в постель самостоятельно. Или это настолько угнетает, что ты будешь полностью избегать ее?