Разрушь меня

Мафи Тахира

Кажется, у меня выросли крылья.

Адам ведет меня в заброшенный сарай на задворках дикого поля, заросшего буйными сорняками с кустообразными щупальцами, колючими, безобразными и скорее всего ядовитыми. Уж не здесь ли этот самый «дом»? Перешагнув порог темного сарая, прищуриваюсь, разглядывая смутные очертания предметов.

Внутри стоит машина.

Я моргаю.

Не только машина. Тут еще и танк.

Адам не в силах сдерживаться. Он смотрит мне в лицо, проверяя реакцию; он очень доволен моим изумлением. Слова вылетают из него пулеметной очередью:

— Я сказал

Уорнеру, что один из танков, на которых я сюда приезжал, отказал. Они работают на электричестве, ну, я и сказал, что основной узел перегорел при контакте с химическим оружием, якобы что-то такое в атмосфере было. Уорнер прислал за мной машину, а танк велел бросить. — Адам улыбнулся. — Он посылал меня сюда, несмотря на запрет своего папаши, и скрыл от него, что угробил танк стоимостью в полмиллиона. В официальном отчете указано, что танк угнали повстанцы.

— А если кто-нибудь зайдет сюда и увидит?

Адам открыл люк.

— Гражданские боятся этого места как огня, солдаты сюда тоже не попрут. Кому охота нахвататься радиации? — Он наклонил голову набок. — Отчасти поэтому Уорнер доверил мне тебя. Ему понравилась моя готовность умереть при выполнении долга.

— Он решил, что ты не пойдешь против приказа, — пробормотала я, начиная понимать.

— После исчезновения отслеживающей сыворотки он уверовал, что здесь может случиться самое невероятное. На всякий случай я деактивировал электрический узел танка, вдруг Уорнеру взбредет в голову проверить. — Он кивнул на монструозную махину. — У меня было предчувствие, что однажды он пригодится мне. Всегда полезно быть готовым.

Готовым. Он всегда готов бежать, спасаться…

Интересно — почему?

— Иди сюда, — говорит Адам заметно нежнее. Он тянется ко мне в тусклом свете, и я делаю вид, что лишь по счастливой случайности его руки коснулись моих голых бедер. Я сохраняю невозмутимость, когда он разбирается с прорехами моего платья, помогая мне забраться в танк. Притворяюсь, что не вижу, как он смотрит на меня в последних лучах почти закатившегося солнца.

— Надо полечить твои ноги, — шепотом говорит Адам. Я ощущаю его дыхание, и в моей крови начинает потрескивать электричество. Секунду я не понимаю, что он имеет в виду. Мне даже все равно. У меня странно мечтательное настроение. Прежде я не могла свободно кого-то касаться, и, уж конечно, никто не хотел ощутить на себе мои руки. Мне ни с кем не было так хорошо, как с Адамом.

Я мучительно хочу коснуться его.

— Порезы не опасные. — Он трогает мои икры кончиками пальцев. — Но промыть на всякий случай надо. Иногда безопаснее получить рану от ножа мясника, чем оцарапаться о случайный осколок металла. Ты же не хочешь инфекции?

Он поднимает глаза, задержав руку на моем колене.

Я киваю, не зная почему. Я не могу сказать, передалась ли внутренняя дрожь моему телу. Надеюсь, в полумраке Адам не заметит, как пылает мое лицо: меня сводят с ума его прикосновения. Надо что-нибудь сказать.

— Нам, наверное, надо спешить?

— Да. — Он глубоко вздыхает и становится прежним. — Да, поедем. — Он вглядывается в угасающий вечерний свет. — У нас есть немного времени,

прежде чем они сообразят, что я жив. Этим надо воспользоваться.

— А сыворотка снова не заработает?

— Нет. — Прыгнув на место водителя, Адам возится с зажиганием. Ключа нет, только кнопка. Интересно, неужели в качестве авторизации в памяти сохранен отпечаток пальца Адама? Короткое шипение, и двигатель заработал. — Мне обновляли сыворотку всякий раз после возвращения. Сейчас мы ушли, можно сказать, с концами, — улыбается он. — Но отсюда действительно надо выбираться.

— Куда? — спрашиваю я наконец.

Он трогает танк с места и отвечает:

— Ко мне домой.

Глава 30

— У тебя есть дом? — От изумления я забываю о хороших манерах.

Адам смеется и выезжает на поле. Танк, к моему удивлению, идет почти бесшумно — мотор работает с ровным успокаивающим гулом. Вот почему танки перевели с солярки на электричество! Совсем другое дело.

— Не то чтобы дом, — отвечает он. — Но едем мы ко мне домой.

Я хочу спросить и не хочу спрашивать. Меня распирает желание спросить, хотя я и не хочу. Все же я должна спросить. Я собираюсь с духом.

— А твой отец…

— Умер, давно уже. — Улыбка пропала, в голосе слышится напряжение, причины которого понятны только мне. Боль. Горечь. Гнев.

Едем молча, занятые каждый своими мыслями. Не решаюсь спросить, что сталось с его матерью. Все же прекрасный парень вырос, при таком-то никудышном отце. Но зачем он пошел в армию, если ненавидит насилие? Робость мешает спрашивать. Не хочу лезть в душу.

У меня самой много сугубо личных тем.

Напрягаю глаза, пытаясь разглядеть, где мы едем, но различаю лишь ставшие привычными безлюдные, покинутые улицы. Здесь нет жителей; мы слишком далеко от поселков Оздоровления и бараков мирного населения. В каких-нибудь ста футах вижу другой танк, патрулирующий район, но мы едем, не включая фар, и все обходится. Как вообще Адам видит дорогу? Хорошо, ночь лунная.

Вокруг неестественно тихо.

На секунду позволяю себе подумать об Уорнере, гадая, что он сейчас делает, сколько людей меня ищут, что он предпримет, чтобы меня вернуть. Адам ему нужен мертвым, я — живой. Уорнер не остановится, пока я снова не окажусь его пленницей.

Он никогда-никогда-никогда не узнает, что я могу его касаться.

Можно только догадываться, что сделал бы он, получив беспрепятственный доступ к моему телу.

Судорожно вздыхаю. Не рассказать ли об этом Адаму? Нет. Нет. Нет. Зажмурившись, думаю: может, я неправильно оценила ситуацию? Вспомнить, что там творилось, с этой сиреной… Может, мне показалось? Ну конечно.

Мне показалось.

Само по себе уникально, что Адам может меня касаться. Вероятность того, что есть два человека, невосприимчивых к моему прикосновению, ничтожно мала. Чем больше я думаю, тем больше убеждаюсь в своей ошибке. По ноге могло скользнуть что угодно, да тот же угол простыни, которую Адам бросил, разбив окно. Или подушка, упавшая с кровати. Или одна из сброшенных перчаток Уорнера, лежавшая на полу.