Разрушь меня
Шрифт:
Когда мы оказались в знакомой слепоте коридоров лечебницы, он останавливается.
— Джульетта…
Я не отвечаю.
— Возьми меня за руку, — говорит он.
— Никогда, — выдыхаю я, справляясь с болью. — Ни за что.
Он тяжело вздыхает. Слышу движение в темноте, и вскоре он оказывается близко, слишком близко, обезоруживающе близко. Касаясь моей спины, Адам куда-то ведет меня по коридорам. Моя кожа горит. Усилием воли я держусь прямо, чтобы не упасть назад, в его объятия.
Мы идем дольше, чем я ожидала.
— Мы сейчас выйдем на улицу, — говорит он мне на ухо. Стискиваю кулаки, чтобы сдержать волну трепета, пробежавшую по сердцу. Звук его голоса волнует меня больше, чем важность сказанного. — Ты сама все увидишь.
Судорожный вздох — мой единственный ответ. Я не выходила из здания почти год. Мне безумно хочется на улицу, но солнце так давно не касалось моей кожи, что я не знаю, выдержу ли. Но выбора нет.
Сперва меня охватывает воздух.
Нашей атмосфере нечем хвастаться, но после стольких месяцев в бетонном мешке даже почти нулевой кислород умирающей Земли кажется мне райским дуновением. Я не могу надышаться. Я наполняю легкие забытым ощущением, вбегаю в легкий бриз и хватаю пригоршни ветра, который извивистыми прядями пробирается у меня между пальцами.
Блаженство, равного которому я не знаю.
Воздух прохладен и чист. Освежающая ванна ощутимой пустоты, от нее пощипывает глаза и кожу. Солнце сегодня высоко, оно ослепительно отражается в маленьких островках снега, не дающих растаять земле. Мои веки придавлены весом яркого света, я подсматриваю через две щелочки, но теплые лучи облекают меня в сшитое точно по фигуре одеяние, и это кажется большим, чем человеческое объятие. Я могу стоять вот так целую вечность. Одну бесконечную секунду я чувствую себя свободной.
Прикосновение Адама возвращает меня к реальности. От неожиданности чуть не выпрыгиваю из кожи, он успевает подхватить меня за талию. Молча умоляю тело не дрожать.
— Ты как?
Его глаза меня удивляют — совсем как я запомнила, синие и бездонные, как глубины океана. Его руки
— Я не хочу, чтобы ты меня трогал, — лгу я.
— У тебя нет выбора, — говорит он, не глядя на меня.
— Выбор всегда есть.
Пригладив волосы рукой, он переводит дыхание.
— Иди за мной.
Мы на открытом месте, целый акр пустоты, усыпанной мертвыми листьями с засыхающих деревьев, тщетно старающихся напиться талой воды на негодной почве. Местность изуродована войной и пренебрежением, и все равно это самое красивое, что я видела за долгое время. Громко топающие солдаты перестают на нас глазеть, когда Адам открывает мне дверцу машины.
Это не машина, это танк.
Посмотрев на массивную металлическую громадину, пробую забраться по боку, но Адам вдруг оказывается сзади, приподнимает меня за талию, и я беззвучно выдыхаю, когда он усаживает меня на сиденье.
Я не отрываюсь от окна.
Я ем, пью, впитываю мельчайшие детали — мусор, линию горизонта, брошенные дома, искореженные куски металла, осколки стекла, усеявшие землю. Мир кажется голым, лишенным растительности и тепла. Нет указателей улиц и дорожных знаков; в них отпала нужда. Общественного транспорта нет, а машины сейчас выпускает единственная компания, и стоят они сумасшедших денег.
Очень
Уголь/смола/сталь.
Серое/черное/серебристое.
Дым размазывается по линии горизонта, стекая в слякоть, бывшую прежде снегом. Повсюду горы мусора, кое-где чудом уцелели клочки пожелтевшей травы.
Традиционные жилища старого мира заброшены, окна выбиты, крыши провалились. Красная, зеленая, синяя краски вылиняли, превратившись в бледные тени, как нельзя лучше подходящие нашему яркому будущему. При виде бараков, кое-как построенных на разоренной земле, вспоминаю, что их строили как временные. За несколько месяцев до того, как меня изолировали, начали строить эти маленькие холодные районы: их должно было хватить, пока не разберутся с новым планом. Так заявляло Оздоровление. Пока все не уляжется. Пока люди не перестанут протестовать, поняв, что изменения им во благо. Во благо их детям и будущему.
Я помню введенные новые правила.
Отныне никаких опасных фантазий, никаких лекарств по рецепту. Наша ставка — новое поколение, состоящее исключительно из здоровых молодых людей. Больных изолировать. Стариков уничтожить. Трудных передать в психиатрические лечебницы. Пусть выживет сильнейший.
Да.
Конечно.
Никаких больше дурацких иностранных языков, глупых сказок и идиотских картин над тупыми каминными полками. Никакого Рождества, Хануки, Рамадана и Дивали. [2] Никаких разговоров о религии, вере и личных убеждениях. Личные убеждения чуть не привели к тотальному уничтожению человечества, заявляли они.
2
Пятидневный фестиваль огней, крупнейший праздник в Индии.
Убеждения, приоритеты, предпочтения, предрассудки и идеология разобщают нас, вводят в заблуждение и в конце концов губят.
Эгоистичные желания и потребности необходимо стереть из памяти. Жадность, злоупотребления, чревоугодие надо вычеркнуть из человеческого поведения. Спасение в строгом контроле, минимализме, аскетизме жилищ. Один простой язык и новый словарь с понятными словами.
Это спасет нас и наших детей, и человеческую расу, говорили они.
Новое равенство. Новое человечество. Новая надежда, исцеление и радость.
Спасите нас!
Присоединяйтесь к нам!
Оздоровим общество!
Воззвания до сих пор видны кое-где на стенах.
Ветер треплет их обветшалые края, но плакаты приклеены на совесть и хлопают углами по стальным и бетонным бокам, с которыми срослись, или по бетонным столбам с динамиками наверху. Динамики должны оповещать людей о грозящей опасности, разумеется, окружающей их.
Мир кажется сверхъестественно, жутко тихим.
Мимо проходят люди, спеша по промозглому холоду на завод — работать, чтобы кормить семьи. Надежда в этом мире сочится из ствола карабина.