Разоренье
Шрифт:
Не знаем, что бы ответил он дамам, если бы его не выручил приятель, проходивший по средней аллее. Это был офицер, возвращавшийся из ресторана, где обыкновенно обедает более состоятельная губернская молодежь. Возвращаясь оттуда, он увидел женщин и прямо пошел на них, как будто это так и следовало. Без церемонии перешагнул он через скамейку, обломил на пути какую-то ветку и, похлестывая ею по ноге, очутился среди общества Уткина, Нади и Софьи Васильевны.
— А! Николай Петрович! — сказал он Уткину и посмотрел на всех такими
— Так пожалуйста! — торопливо поднимаясь, заговорила Надя.
— До завтра! — сказал Уткин. — Это дело такого рода…
— До завтра! — сказала Надя, и вслед за тем они ушли.
Уткин и приятель остались одни.
— Эге, батюшка! — многозначительно сказал приятель; но Уткин нахмурился и объяснил, что предположения его неуместны, что тут такое и такое-то дело. Приятель, в качестве современного человека, извинился. "Не узнаешь ведь", — сказал он, взяв серьезного Уткина за талию, и пошел с ним по дорожке.
— А та, угловая-то, недурна! — сказал приятель.
— Тут не в том дело! — начал Уткин сурово.
— Я очень хорошо понимаю. Вы, батюшка, уж больно горячо. Ведь я понимаю-с! Читали тоже…
Уткин почувствовал, что обидел приятеля почти понапрасну.
— Они обе недурны! — сказал он мягким, но обидчивым тоном.
— Нет, та, блондинка-то…
— Да они обе блондинки, — тем же недовольным тоном проговорил Уткин.
— Ну ведь не разглядишь…
Они подошли к реке и сели на лавку.
— А знаете, — сказал приятель: — я, батюшка, как-то недолюбливаю блондинок… а?
— Гм! — промычал Уткин, но не возразил, потому что увлекся рассматриванием полуобнаженных баб, колотивших вальками на плотах белье.
— Право, — продолжал приятель и сообщил в довольно продолжительном рассказе все свои сведения о блондинках и брюнетках. Под влиянием этих рассказов взгляды Уткина, незаметно для него самого, приняли весьма веселое направление.
— Да, — сказал он снисходительно: — блондинки вообще…
— Я вам говорю…
— Но эта, кажется, нет. Открытая война с мужем… не шутите!..
— Послушайте! — перебил приятель оживленно. — Будет вам умничать… Знаете? Тащите-ка их пить чай… Денщика по шее… а?
Уткин сообразил, что в подобных случаях многозначительно говорят: "милостивый государь!", и попробовал сделать серьезное и презрительное лицо; однако же попытка эта, не поддержанная никаким нравственным пособием, тотчас же уничтожилась, и Уткин сказал:
— Не пойдут!
— Ну вот еще!
И приятель стал убеждать Уткина, у которого вследствие этого очень скоро образовались два совершенно дружелюбные между собою и совершенно различные взгляда на наших приятельниц: не худо бы, думалось ему, "обработать" и "вопрос" и "чай".
—
Скоро, при помощи приятеля и картины стиравших белье баб, обнаружилось, что в нравственном фонде Уткина одновременно могут уживаться и не такие еще взгляды.
Мимо приятелей прошел солдат с комком белья подмышкой и мокрыми косицами.
— Купался? — спросил офицер, когда солдат сделал ему честь.
— Так точно, васкбродие!
— С бабами?
— Там их страсть… копошится…
Приятель Уткина и сам Уткин полюбопытствовали узнать, где копошатся бабы. Солдат подался к реке и показал — где.
Приятели поглядели по указанию, но ничего не видали.
— Ну что же, — начал офицер: — Лукерья с тобой?.. Ведь ты — шельма!
— Нету-с, васкбродие… второй месяц как прогнал ее.
— Прогнал? Вот негодяй-то! Ты? за что же?
— Не производи обману… Обещалась подарить часы, а заместо того — нету ничего: этого нельзя!
Солдат остановился.
— Ну? — побуждали его слушатели.
— Ну пришла она, я ей и доказал: "как ты меня обманула", говорю… то и взял ее платье себе…
— Вот скоты! — не без улыбки произнесли слушатели. — Ну?
— Ну, потом стали сечь.
— Как сечь?!
— Чересседельником. Скрутили его вдвое и давай… хе-хе… Сначала Матвеев — я держал. А потом Матвеев стал держать — я принялся, еще сорок ударов дал.
— Ну уж это подло! — сказал Уткин и прибавил: — как же ты ее — по платью, что ли?
Солдат объяснил. Офицер сказал: "Вот мерзавцы". Уткин объявил, что это мерзко, и оба вместе долгое время хохотали. Рассказчик еще долго потешал господ, по их небрежному, но беспрерывному понуканию, и, наконец, ушел. К концу вечера взгляды Уткина на женский пол до того прояснились в известном направлении, что он уже сам сказал приятелю:
— А что в самом деле? — Но, как бы опомнившись, тотчас же прибавил: — нет, не пойдут!
На следующий день, отправляясь на бульвар, чтобы вести переговоры, он нес с собою такое громадное количество самых разнородных взглядов на наших подруг, что ни считать, ни распространяться о них мы не решаемся. Все эти взгляды мирились, жили в нем одновременно, но едва ли могли быть пригодными для осуществления крошечных надежд Софьи Васильевны. Эту непригодность чутьем проведала Надя, несмотря на то, что Уткин таким же сочувственным тоном, как и вчера, отзывался о необходимости для Софьи Васильевны свержения ига и проч. Точно так же, как и вчера, в кустах около беседки можно было слышать разговоры о том, что Софья Васильевна уверена в своей готовности есть корку хлеба, что Уткин вслед за тем несколько раз подтверждает это, говоря: "Ко-орку! Разумеется, корку…" Чего же лучше?" Но Надя уже со второго свидания как-то замолкла, пытливо смотрела на Уткина и ушла домой в раздумье.