Разные рассказы (4)
Шрифт:
Но до чего же было уютно стоять в толпе перед сеансом, время от времени нащупывая в кармане свой билетик и зная, что вокруг столько страждущих, а ты вот со своим билетиком и тебе ничего не страшно. А когда начнут пускать, ты войдешь в дверь и еще будешь гулять по фойе, в сотый раз рассматривая чудные в своей цветной аляповатости картины местного художника на сюжеты пушкинских сказок, наслаждаясь сознанием, что эти маленькие удовольствия бесплатны, что главное удовольствие еще предстоит. А потом, когда впустят в кинозал, такой парной-парной от предыдущего сеанса, как бы хранящий
Вот в таком блаженном ожидании кино я стоял, когда какой-то мальчик подошел к Юре.
– - Нет билетика?
Юра посмотрел на этого мальчика, такого худенького, такого безбилетненького, промедлил, словно давая осознать всю бездну его сиротства, сказал:
– - Есть, но сам пойду...
– - Я вижу, ты хотел сострить, -- сдерзил мальчик, смелый от горя.
– - Да, хотел, -- почему-то повторил Юра. Казалось, он не поверил своим ушам, что из этой бездны кто-то еще может отвечать ему, и теперь проверяет, не послышался ли ему этот дерзкий голос.
– - Но у тебя не получилось, -- сказал мальчик и, мстительно кивнув головой, повернулся уходить.
– - Стой, -- встрепенулся Юра. Мальчик бесстрашно остановился.
– - Значит, я спекулянт?
– - неожиданно сказал Юра и, схватив его за грудки, тряхнул.
– - Значит, я спекулянт?
– - повторил он.
Я почувствовал во рту вкус кислятины. Это была тогда еще не осознанная реакция организма на пошлость и несправедливость.
Я чувствовал, что Юра хочет с ним драться, но сейчас это не укладывалось ни в какие нормы. Мальчик явно не хотел драться, мальчик был явно слабее его, мальчик не говорил, что он спекулянт, в крайнем случае он даже не был рыжим.
– - Значит, я спекулянт?
– - повторял Юра и, потряхивая, старался привести его в боевое состояние.
– - Я не говорил, -- сдавался голос мальчика, и он озирался в поисках знакомых или защитников.
– - Нет, говорил!
– - снова тряс его Юра, стараясь вырвать из него еще какое-нибудь оскорбление, чтобы ударить его.
Но мальчик не поддавался и тем самым еще больше раздражал Юру, вынуждая его самого сделать последний шаг. Дело к этому шло. И вдруг, откуда ни возьмись, с полдюжины греческих мальчиков окружило нас, и все они залопотали в один голос:
– - Не стыдно, грек... кендрепесо, -- доносились из вихря знакомые слова.
Видно, ребята эти хорошо знали Юру и этого мальчика, и Юра по каким-то причинам считался с ними. А мальчик этот, на вид явно русский, неожиданно, словно от страха, тоже как залопочет по-гречески, что даже Юра растерялся. Видно, мальчик жил с этими ребятами в одном дворе.
Так они говорили, то возвышая, то понижая голос, переходя с русского на греческий и наоборот. Юра утверждал, что мальчик хотя и
– - Не говорил я так, неправда, -- смело нервничал мальчик в окружении своих греческих друзей.
– - Не стыдно, грек?
– - снова греки стыдили Юру по-гречески.
– - Спросите у него, если не верите, -- сказал Юра и обернулся ко мне.
Я давно этого ожидал. Я его ненавидел в эту минуту. Я готов был топтать его прекрасную лживую рожу, но он был мой друг, и по какому-то древнему закону товарищества, землячества, своячества или как там еще я его должен был защищать, тогда как другое, более сильное, но почему-то бесправное чувство толкало меня стать на сторону этого мальчика.
Все обернулись на меня, уверенные, что я стану на сторону Юры уже потому, что он меня назвал. Но я промедлил первое мгновение и сразу же этим возбудил горячее любопытство, потому что, раз я его друг и не бросаюсь его защищать, значит, я должен сказать что-то непривычное в таких случаях, может быть, даже всю правду.
Все притихли, глядя на меня, и я чувствовал, что каждый миг молчания поднимает меня в их глазах на какую-то бесстрашную высоту. И я сам ощущал, как подымаюсь в своем молчании, как плодотворно оно само по себе, и в то же время заранее зная, что подведу их, как, только раскрою рот, и старался угадать миг, когда возноситься дальше будет просто-напросто опасно ввиду обязательного предстоящего падения.
– - Я не слышал, -- сказал я, и струя кислоты брызнула мне в рот, словно я раздавил зубами дичайший дичок.
Мгновенно обе стороны потеряли ко мне всякий интерес и продолжали спор, полагаясь уже только на свои силы. Прозвенел звонок.
В кино мы сидели рядом. Иногда, косясь в его сторону, я видел строгий, отчуждающийся профиль моего друга.
По дороге домой я пытался ему что-то объяснить, но он молчал.
– - Не будем разводить ляй-ляй-конференцию, -- сказал он, поравнявшись со своим домом и сворачивая во двор.
Это было началом конца нашей дружбы. Мы не ссорились. Мы просто потеряли общую цель. Постепенно мы покидали общее детство и входили в разную юность, потому что юность -- это начало специализации души. Да и внешне по независящим от нас обстоятельствам мы потеряли друг друга.
И только через много, много лет я его встретил в нашем городе на верхнем ярусе водного ресторана "Амра", куда я зашел выпить кофе. Он сидел в компании наших местных ребят. Мы еще издали друг друга узнали, и он, широко улыбаясь, встал из-за столика.
Я присел к ним, и мы с Юрой, как водится, повспоминали детство и школьных товарищей.
Оказывается, Юра -- морской офицер и служит на Севере. Сейчас он в длительном отпуске, приехал отдохнуть и погулять, а потом остаток отпуска собирается провести в Казахстане, где живут сейчас его родители.
Я напомнил ему, как он пробегал по перекладине, и признался, что его подвиг так и остался для меня великой мечтой.
– - Зато я не мог пройти, -- сказал Юра, пожимая плечами.
– - Как не мог?