Разные годы
Шрифт:
После этого Коробов решил начать постепенный ремонт печей, очистку цеха от грязи. Первые зеленые насаждения заставили людей по-иному относиться к машинам, к работе — это дисциплинировало их. Работать приходилось очень много и не только Коробову, но и всему коллективу. Каждый отдавал цеху все, что он имел, и все, что он знал. Это были последние усилия, и все понимали, что долго так напряженно работать нельзя. Четкость и плановость — вот показатели подлинной организации, подлинного умения руководить. Но надо было возродить цех, возвратить его к жизни.
За полтора года на заводе
— Печи творят чудеса… Все это молодые твои…
Такое признание далось старому мастеру нелегко. Коробов это понимал. Он приблизил его к работе цеха, часто беседовал и советовался с ним. Башаров совсем перестал пить.
Енакиевский завод начал выполнять план. Этот план все время увеличивался: сначала было две тысячи тонн, потом две тысячи двести тонн чугуна в день. И даже этот увеличенный план цех выполнял. Тогда Коробов подал заявление в партию.
Несколько инженеров — Гудовщиков, Руднев, Славиковский и Коробов — подали коллективное заявление в партком. Приход в партию они считали вполне естественным: они ведь работали неплохо. Но через некоторое время их заявления вернули, так как началась чистка. Во время пуска домны № 3 секретарь парткома подошел к Коробову. Коробов стоял в стороне усталый, опираясь о стенку трибуны. Он несколько ночей не спал, головокружение еще больше усилилось от волнения: результат задувки еще не был известен. Коробов стоял в стороне, полузакрыв глаза, и ждал. За литейным двором начинался митинг. Гремели оркестры и кричали люди. Тогда секретарь парткома сказал:
— Ваше заявление пришло обратно с предложением разобрать после чистки…
Коробов слабо улыбнулся в ответ, прислушиваясь к шуму на литейном дворе. Через несколько минут к нему подошел Пучков и начал успокаивать:
— Ничего, чистка пройдет, и мы тебя проведем…
Потом они все вместе ушли к литейному двору.
После пуска третьей домны завод начал работать лучше. Ровный ход печей вычертил на движущихся диаграммах прямую бесстрастную линию. В этой линии воплотились усилия и труды тысяч людей. В этой линии Коробов увидел себя. Впервые захотелось немного отдохнуть, и тогда он решил съездить в Москву. Пучков даже обещал:
— Поедем вместе.
Вскоре, однако, выяснилось, что Пучков ехать не может, и инженеры — Коробов и Гудовщиков — поехали одни. Приехав в Москву, они зашли к Гуревичу, начальнику Главного управления металлургической промышленности. Они рассказывали ему о заводе, о людях. Гуревич всех знал, обо всем расспрашивал. Коробов просил направить его к врачу, и ему сразу дали путевку в Кремлевскую лечебницу. Во время их беседы с Гуревичем вошел Семушкин, секретарь Орджоникидзе.
— Тебя просит Орджоникидзе, — сказал он Гуревичу.
Два инженера — Гудовщиков и Коробов — остались в кабинете одни. Они огляделись: на стенках висели диаграммы. Они увидели по этим диаграммам динамику
— Кто здесь из Енакиево? — почти крикнул он.
— Мы все из Енакиево, — пошутили они.
— Вас просит зайти Орджоникидзе.
…Орджоникидзе стоял у стола. Когда Коробов и Гудовщиков входили, он улыбнулся и пригласил их сесть. Сам он все время стоял. Наступило молчание. Это молчание длилось секунду или две. Но оно было мучительным. Когда Коробов шел в кабинет, он подбирал слова. Все, что было сделано за полтора года огромным коллективом рабочих и инженеров, все усилия и ошибки, удачи и обиды — все нужно было вложить в десятиминутный рассказ. К тому же Коробову казалось, что для этого рассказа нужны какие-то особые слова, которых у него не было. Коробов молчал. Орджоникидзе начал беседу шуткой.
— Ну что же вы план не выполняете?
— Нет, мы выполняем. Вот за последнее время…
— Знаю, знаю, — перебил их Орджоникидзе. — Расскажите коротко и просто, как дела на домнах и на мартенах…
Коробов рассказал о доменных печах. Потом говорил Гудовщиков. Орджоникидзе слушал их молча. Только изредка он прерывал: «Как дела на третьей печи? Какой анализ?»
Если рассказывали о работе людей, спрашивал: «Как фамилия, как он живет, какая у него квартира?»
Вся беседа продолжалась минут двадцать. Орджоникидзе спешил. Прощаясь с ними, он сказал:
— В конце апреля я приеду к вам на завод. Посмотрим, как вы работаете… — А потом добавил уже у дверей: — Имейте в виду — вы сейчас именинники, не зазнавайтесь!..
В конце апреля Орджоникидзе действительно приехал на Енакиевский завод. Он обошел все домны, рудный двор, эстакады, мартены, бессемер, прокат. На домне он встретил Коробова и узнал его. Орджоникидзе оглядывал все уголки цеха, расспрашивал о мельчайших деталях производства, говорил с каталями. Вечером он созвал техническое совещание, на котором присутствовали все заводские работники. Орджоникидзе говорил о культуре производства. «Культура?» — спрашивали друг друга заводские работники. «А разве у нас нет этой культуры? Разве кругом не очищено, не растут цветы. Разве у нас нет ярких проявлений этой культуры?» Вслушиваясь в слова наркома, инженеры и мастера молча переглядывались. Орджоникидзе говорил:
— Вам кажется, что чистый двор и цветы это и есть техническая культура. Вы глубоко заблуждаетесь. Все это внешнее. Вот у вас каталь везет крупные куски к домнам. Коробов знает, что надо дробить эти крупные куски, а он этого не делает… Какая ж тут культура?
Совершенно по-новому предстали перед инженерами будничные факты. Это был рассказ о простых вещах. Орджоникидзе иллюстрировал каждую свою мысль большим фактическим материалом. Он помнил фамилии рабочих, с которыми он днем говорил, помнил технические детали событий. Потом Орджоникидзе говорил об отношении к специалистам: