Разнорабочий

Акимов Саша

Привезли в Елизаветинскую больницу, бросили на очень плохую каталку, на которой остались следы запекшейся крови, предыдущего пациента. Мне на шею сооружают какую-то конструкцию из картона. Сестричка пытается взять кровь, но все вены попрятались, и я бледен как покойник. Никогда не видел себя таким белым, видел с похожим цветом кожи только забальзамированных мертвецов. С пятой попытки, истыкав меня всего иглой, девочка, наконец, попадает в вену. Потом поездка к томографу и на рентген, санитары катают меня, вышибая двери, как в каком-нибудь сериале "Скорая помощь". Не хватает только, чтоб они орали "Мы его теряем!" каждые пару секунд. Только после всех этих стандартных процедур, врач с деловым видом взглянул на меня. Он смотрит на снимки и говорит,

что у меня компрессионный удар позвоночника. Хребет чудом не сломался, мне очень повезло. Если бы не повезло, я мог бы стать парализован или просто умереть. Даже ключицы выдержали, я отделался лишь ушибом в местах крепления к грудине. Мне предлагают остаться в больнице, но я решаю уйти. Мой дядя оказывается неподалеку на автомобиле. Он подбирает меня и доставляет домой.

Иду в ванную и встаю под душ. Я весь в песке и пыли. У меня ободраны бока, локти и плечи, от попадания воды становится неприятно. Когда я смываю грязь с мест пораженных асфальтовой болезнью, вижу, что у меня в плоти застряли мелкие камешки. Беру щипчики для ногтей и медленно выковыриваю из себя гравий. Затем поливаю себя перекисью водорода. Дико щиплет и пенится. Закончив с ранами, беру нелепую картонку и снова обматываю вокруг шеи, чтобы подбородок опирался на нее, шея болит жутко. Верх грудины некрасиво распух.

Пора ложиться спать, но и это сделать нелегко. Я не могу лечь набок или на живот - только на спину. Сижу на краю кровати в нерешительности, прикидываю как бы мне приземлиться на подушку максимально безболезненно. Смог приноровится и уснуть, но посреди ночи мне приспичило в туалет. А я не могу подняться. Эффект укола прошел и теперь я чувствую насколько мне в действительности херово. Не могу поднять голову без мучительной боли. Лежу так полчаса, терплю. Когда терпеть уже нет сил, я беру рукой себя за волосы и пытаюсь таким образом поднять, как какой-то Мюнхгаузен вытягивающий себя из болота. Этот рывок дается очень тяжело, все-таки ключицы тоже пострадали, а мышцы рук используют их как рычаг как раз в таких движениях. В этот момент я просто обоссался. Забытое теплое чувство, когда ты ссышь себе в трусы, прямо из далекого детства.

На следующий день хочу надеть футболку и понимаю, что не могу. Ладно, рубашек полно. Кое-как собрался и сходил в аптеку за воротником Шанца, чтобы снять нагрузку с болящей шеи. С ним стало легче жить, только головой вертеть я все еще не могу. Чтоб куда-то повернуться, приходится поворачивать весь корпус. Захотелось посрать, когда пришел домой. Навалить-то легко, а вот вытереть задницу и подмыться - это уже задачка не из простых. Пусть долго и мучительно, но и с этим я справился. Но вскоре выяснилось, что проблемы есть и с другого конца моего пищевого тракта. Поставить кастрюльку на плиту болезненно. Налить суп поварешкой в тарелку тоже. Но главное испытание ожидает при приеме пищи. Ложку до рта донести тяжело, а когда ты все-таки набрал полный рот еды и хочешь проглотить, выясняется, что и глотание тоже сопровождается болью.

Когда все мои физиологические потребности были более-менее удовлетворены, я снова прилег на спину. Я уставился в потолок и задумался о своих ошибках. Решил, что мне необходимо разобраться, что же за череда случайностей привела меня конкретно к такому положению. Хочу проследить закономерность и выявить, что именно и когда пошло не так. А для этого нет ничего лучше, чем написать книгу. Большую и страшную, чтобы никто не захотел ее читать. Ведь я грешник и мученик, которому необходимо покаяние пред самим собой.

3

"Садясь на трамвай, чтобы ехать домой, я обнаруживаю, что написал всего три строчки. Мне совершенно непонятно, что я стану делать, когда усядусь за машинку. В голове - полная пустота. Застывшая пустота. Я сижу и таращусь в окно, и хоть бы одна мысль шевельнулась в моем мозгу".

(Генри Миллер "Плексус")

Месяц

провалялся в постели, а выписываться ездил на велосипеде. У меня своеобразное ощущение, что я теперь другой. Будто что-то изменилось в восприятии мира, то ли от близости смерти, то ли от осознания своей глупости.

Отправляюсь на работу. Надеваю черную куртку, у которой уже пошли разводы по спине от соли, выделяемой с потом. Надеваю на голову синюю шапочку с помпоном, которую подарила мне мама. Обматываюсь двумя с половиной метрами стальной цепи, будто веригами. Еду небыстро, неуверенно верчу головой, привык уже, что не могу смотреть по сторонам, не повернув всего тела.

Начальничка, который облажался - уволили. Через неделю Костю хотят сократить, потому что его должность, видите ли, не нужна на складе. А я уже представляю, как все разваливается без него. Петр, увидев такие дела, тоже решает уволиться. Пашу планируют сделать начальником, а набирать, при всех этих перестановках, новых кладовщиков не желают. Прикинув, как мне придется пахать, если случатся все эти кадровые рокировки, да еще и при том, что я ослаблен, после травмы - решаю тоже написать заявление на увольнение. Пора бежать, как крыса с тонущего корабля.

Пока я был на больничном, от скуки познакомился с девочкой Дашей в сети. Она идеальная блондинка с голубыми глазами. Жила в Великобритании, но сейчас вынуждена вернуться в Россию. Поработала немного преподавателем английского языка за копейки. В итоге устроилась хостес в ресторане. Мы с ней пару раз встретились и погуляли. Я пригласил ее к себе на день рождения.

29 сентября мы с ней встречаемся и идем в винный магазин. Купили приятный портвейн и много шоколада. У меня дома смотрим фильм Феллини "Сатирикон" с субтитрами. В комнате темно, только свет от экрана освещает нас. Мы подвыпившие, девочка сидит у меня на коленях, я глажу ее волосы. Кажется, нужно ее поцеловать, она ведь такая красивая. Но это не имеет никакого смысла. Я не хочу быть как все, не хочу совершать простые поступки и быть расслабленным и спокойным, как скот. Уже четверть века топчу Землю, а все еще не научился быть человеком. Жрать повкуснее, брать все что есть вокруг без ограничений, ненавидеть тех, кто отличается от меня. Девочка засыпает у меня в объятиях. Я отношу ее на кровать, кладу под голову подушку, укрываю. Ложусь рядом и засыпаю. Утром она уйдет и больше мы не встретимся никогда. К моему ужасу, я все еще люблю свою малышку. Какие бы отрезвляющие шрамы я не заполучил, мои наивные идеалы пошатнулись слабо.

Я пытаюсь найти работу, но это оказывается не так уж просто. Кладовщики нужны всегда и везде. Вот только условия работы зачастую настолько плохие, что это даже не смешно. Склад в бывшем здании института, с низкими потолками, маленькими стеллажами, плохим освещением и постоянным катанием на лифте по четырем этажам. Складские комплексы, находящиеся в жопе мира, где-нибудь в Шушарах или на Парнасе, до которых придется добираться по два часа. Огромный склад с замороженной продукцией, отличная зарплата и график, но надо постоянно работать при температуре минус 20. Заводской склад запчастей с ебанутым графиком, чередующим дневные и ночные смены. Куда не сунешься, везде придется терпеть кучу неудобств, или же сам рабочий процесс организован из рук вон плохо. Поэтому я решил поискать вакансии продавца, ведь у меня и в этом деле большой опыт.

А между делом, хожу в бордель в Апраксином переулке. Нашел там крохотную проститутку, которая слабо помогает мне отвлечься от тягостных дум. Действительно легче мне становится, когда я сажусь на велосипед без тормозов. Я становлюсь один против всех и пытаюсь выжить пока еду из точки А в точку Б. Не приносит радости даже то, что детсадовская "любовь", из-за которой я был унижен и обесценен, обосралась меньше чем через месяц. Мне, вероятно, было бы легче, если бы это была любовь на века и до гроба. Но от осознания никчемности и убогости того, что могут творить недальновидные детишки без зазрений совести - меня просто корежит.