Разиэль
Шрифт:
Вот только оказалось, что Енох вовсе не был кислотным уродом, каким я его всегда считала. Всё это было реально.
Кухня была слишком мала для нас обоих, но чтобы уйти, ему пришлось бы протиснуться мимо меня, и я знала, что он и правда не хотел прикасаться ко мне. Было приятно думать, что его удерживает непоколебимая похоть, но я знала, что это скорее раздражение — я делала всё возможное, чтобы он захотел придушить меня.
— Нет, — сказал он, — я не хочу тебя душить. Я просто хочу, чтобы ты ушла.
Грррр.
— Как долго ты собираешься читать мои мысли? —
— Столько, сколько потребуется.
— Что ж, это время пришло. Выключи переключатель, или что ты там делаешь. Держись подальше от моего мозга. Не читай моих мыслей, не затуманивай мои мысли, не стирай мою память. Держи дистанцию, — я не пыталась скрыть рычание в своём голосе.
Хватит с меня этого дерьма.
Он был опасно близок к тому, чтобы прибегнуть к насилию. Его чудно испещренные глаза на мгновение блеснули, но я серьёзно сомневалась, что Разиэль обладал даже крошечной частичкой чувства юмора в своём холодном, неподвижном теле. Конечно же, выражение исчезло так быстро, что я была уверена, что мне показалось.
— Или что? — сказал он.
Мудак. Он знал, что у меня не так уж много в запасе, чтобы дать ему отпор. Вряд ли он знал, что я всегда была изобретательной. Может, поэтому меня и отправили в ад. Руки скользят вниз по моему телу, красивые руки, его рот исследует мою грудь, посасывает…
— Прекрати! — сказал он с полным ужасом, отталкивая меня, как будто обжёгся об распутный образ в моём разуме.
Я сладко улыбнулась.
— У меня чертовски богатое воображение, Разиэль, — сказала я, впервые назвав его по имени. — Держись подальше от моей головы или приготовься к полному разврату.
Взяв тарелку с пончиками, я неторопливо вернулась в гостиную.
Глава 12
ОНА БЫЛА ВЕДЬМОЙ. ОНА ДОЛЖНА БЫЛА БЫТЬ смиренной, плаксивой и бояться меня. Вместо этого она была полной противоположностью, и мимолетное видение её сексуальной фантазии оказало ожидаемый эффект на моё тело. Азазель был прав — я слишком долго соблюдал целибат.
Я стоял на кухне, неподвижно. Я считал, что, по крайней мере, контролирую своё тело. По правде говоря, неудивительно, что я возбудился от такой короткой фантазией, которой она предалась. Я понятия не имел, действительно ли она находила это привлекательным или это было просто частью игры, в которую она играла.
Нет, это было по-настоящему. Как только я увидел эту мысль, я почувствовал её собственную лихорадочную реакцию, такую же сильную, как и моя, несмотря на краткость образа. Если бы это было просто интеллектуальным упражнением, это было бы не так… волнующе.
Я должен был избавиться от неё и быстро. Мне нужно было, чтобы она убралась из моей комнаты, из моего мира. Ни за что на свете я не позволю им взывать к Благодати забвения, но помимо этого, всё что угодно будет лучше. Сара всегда искала кого-нибудь, чтобы стать чьей-то матерью — и Элли Уотсон была именно тем человеком. Я мог бы оставить её в покое, а потом уйти и больше не думать о ней. Может, потребуется день или два, чтобы выкинуть её из моей головы, но я справлюсь. Я смог бы отключиться. Если бы только она не жила в моей квартире и
Я уже был близок к обнаружению места погребения Люцифера. Я мог сидеть и слушать и слышать его глубоко под землей, чувствовать, как его зов вибрирует в моём теле, и я был близко, так близко. Мне не нужно было отвлекаться на женщину со ртом, который не закрывался, и на эротические образы, вторгающиеся в мой разум.
Почему собственно именно Самаэль принёс её в пещеру? Он лучше, чем кто-либо другой, знал, что это место должно быть запретным, особенно для такого незваного гостя, как Элли Уотсон. Мы подошли достаточно близко к Люциферу, Свету, и её появление с непрерывными вопросами было близко к богохульству.
Не то чтобы я верил в богохульство. Это стало одной из причин, почему я здесь, не так ли? Потому что я, как и другие, отказывался следовать правилам, убивать без вопросов, уничтожать поколения и карать землю. Я посмотрел на человеческую женщину и влюбился, и за это я был проклят навеки.
Конечно, что-то было не так с идеалом, который приравнивал любовь к смерти. Это было так давно, что я не мог вспомнить, о чём мы думали, едва мог вспомнить её. Но я не мог забыть эмоции, страсть, которая вела меня, уверенность в том, что выбор жизни, выбор человеческой любви — правильный поступок. Оно того стоило, стоило всего, и я никогда не жалел об этом.
Я мог сожалеть об уязвимости, о необходимости, которая толкнула меня на такой отчаянный поступок, но это больше не имело значения. Я сделал то, что сделал, и стал бы ничего менять. Но это никогда не повторится.
Уриэль знал, как пользоваться уязвимостями. Он знал, как пытать, даже с законами, которые не давали ему права уничтожить нас. Я не позволю ему использовать меня снова.
Хотя, возможно, были времена, когда мне хотелось всё ещё чувствовать ту невинную, сильную любовь. Накапливались сотни лет и тысячелетия, но я больше не мог вернуть ту чистую, сущностную страсть, которая заставила меня уничтожить всё.
Но я всё равно сделал бы это. Выбрал падение. Нас учили, что люди похожи на скот — их обучали, уничтожали, если они не слушались, никогда не отвечали на их вопросы и, самое главное, никогда не смотрели на них с вожделением.
Нас послали на землю с заданиями. Азазель был послан учить людей работе с металлом: его работа состояла в том, чтобы обучать и передавать магию. У первых двадцати была работа и поначалу мы неплохо справлялись. Но чем дольше мы оставались на земле, тем более человечными становились. Начался голод: еды, жизни, секса. И мы начали думать, что мы могли бы сделать этот тёмный мир лучше. Мы могли бы принести нашу мудрость и силу, мы могли бы испытать любовь и преданность. Мы бы вступили в брак, наши дети выросли бы сильными, войн больше не было бы, и Бог улыбнулся бы.
Бог не улыбнулся. Детей не было — проклятие было быстрым и жестоким. Мы были прокляты навечно. Из-за любви.
Неудивительно, что женщина, бродившая по моим комнатам, раздражала меня. И дело было не только в её болтовне — она была права, у неё был приятный голос. Но после стольких лет я стал нетерпим к людям, особенно к женщинам. И к женщине, из всех женщин. Мгновение неожиданной сентиментальности, и я усложнил своё существование и существование Падших. Ни одна женщина этого не стоила.