Разговоры
Шрифт:
— И подумайте, она без пространства! Какое счастье отрешиться от одной категории! С тремя измерениями жить в одном — какое богатство бесполезности!..
— Видеть нельзя, смотреть не нужно…
— Упраздненное «где».
— Осуществленное «нигде».
— Опровергнутое «везде».
— И торжествующее «когда». А «где» существует без «когда»?
— Никогда. «Когда» существует, а «где» мешает.
— Да, конечно: «когда» бестелесно.
— А «где» указуемо.
— Музыка есть бегство из «где».
— И
— Но без спасения, с возвращением в «куда».
— Последнее спасение — «всегда».
— Оттого в картинах вечного блаженства ангелы играют на музыкальных инструментах…
— Конечно, немолчность есть «всегда».
— И оттого они залиты светом.
— Оттого. Свет — самое бесплотно-текучее «где», а музыка есть плотски текучее «когда».
— Так. Свет — наименьшая плоть в пространстве.
— Музыка — наибольшая плоть во времени.
— А смертный человек не может зрительно осуществить бестелесное иначе как в наименьшей плоти плотского…
— Свет.
— И в наибольшей плоти бесплотного.
— Музыка.
— И вот почему в картинах вечного блаженства ангелы играют…
— Осуществляют то, что наименее бестелесно во времени.
— И утопают в лучах…
— В том, что наиболее бестелесно в пространстве.
— Значит, наименьшая телесность в пространстве…
— Свет… Что же?..
— Соприкасается с наибольшей телесностью во времени…
— С музыкой. Совершенно верно.
— И там, где свет переходил бы в музыку, там был бы мост из пространства во время.
— Перелив света в музыку есть разрежение пространства во времени.
— А почему, собственно, музыка есть наибольшая телесность во времени?
— Вы ли это?
— Нет, я хочу определения.
— Извольте, но вы же знаете.
— Я знаю, но знания не довольно, я хочу формулу; я потом вам скажу, для чего. Ну-с, музыка есть наибольшая телесность во времени — почему?
— Потому что только в музыке звук находит форму, а без формы нет телесности.
— Прекрасно сказано. Это мне почему-то вдруг напомнило, что Жорж Санд говорила об искусстве: «Искусство — не что иное, как форма».
— Искусство есть телесность того, что не имеет тела. А без формы нет телесности, значит…
— Без формы нет искусства?..
— Значит, нет.
— Но это еще не значит, что, как говорит Жорж Санд, искусство есть не что иное, как форма, что оно есть только форма.
— Видите, та же Жорж Санд где-то сказала, что реакция всегда обращает внимание на одну сторону вопроса — на ту, которая оставалась в пренебрежении.
— Ох, вы искусник насчет золотых середин.
— Середины мы во всем любим, не в одних дилеммах, во многом, начиная с артишоков. А теперь скажите, зачем вам нужна была формула, если не для себя?
— Я думаю о других. Если бы меня другой спросил, то как бы мне ответить,
— Кто же вас спросит?
— А я думал, что бы я сказал, если бы, например, Володя поинтересовался, почему музыка есть наибольшая телесность во времени.
— Успокойтесь, никогда не спросит. С него довольно, что Шаляпин — наибольшая телесность в пространстве.
— И все-таки меньшая, чем он сам в данную минуту; смотрите, сколько ему надо места, чтобы выйти.
— А сколько надо будет времени!
— И слияние пространства и времени в движении? Так, кажется, по вашей теории?
— Блистательнейшее доказательство.
— Тушат свет, и Володю просят выйти…
— Мост между пространством и временем.
— Кажется, он с лестницы падает!..
— Разрешение пространства во времени.
— Бедный Володя!
— Не вечное блаженство.
— Дойдет ли домой?
— Из «где» в «куда»?
— Наверно, заблудится…
— Из «куда» в «никуда».
— Еще в участок попадет…
— Из «никуда» в «когда».
— И, наверное, надолго.
— Сгущение времени в пространстве.
— До «Раннего утра».
— Пока Дуняша не проснется.
Москва,
19 октября 1911
12
Вечер мелопластики
Бог дает вам лицо, а вы себе делаете другое.
— Послушайте, эти туалеты прямо невыносимы.
— Не правда ли?
— Платье не платье…
— Рубашка не рубашка.
— Шляпа не шляпа…
— Котомка не котомка.
— Что это такое?
— Избранные натуры.
— Ага, это то, что в «новейшей литературе», теперь уж устаревшей, называлось «жить красиво»?
— О нет, даже не это. Ведь жить красиво у господ Пшибышевских всегда значит — кого-нибудь мучить. А это так безобидно… Это оскорбляет чувство красоты, но…
— Не одно чувство красоты, а и чувство жизни, как всякое искажение, как всякий «наперекор».
— А, это другой вопрос, и тут, действительно, обидно видеть, что именно те, кто задается задачами искусства, те больше всего увлекаются этим «наперекорным» направлением.
— Они думают, что искусство есть выход из жизни.
— Когда оно есть лишь продолжение, цветение жизни.
— К чему это стремление быть непохожим на других?
— Не правда ли? Эти глаза, смотрящие куда-то «вон», мимо людей. Как жалко видеть женщин, которые добровольно себя уродуют, которые, вместо того чтобы свою же природу развивать изнутри внаружу, оставляют ее в сонном, неразработанном виде, а заимствуют снаружи чужое или выдуманное и в этом чужом полагают сущность своей личности.