Разгадай меня

Мафи Тахира

Я на цыпочках подхожу к лестнице, стараясь ступать бесшумно.

Но из этого у меня ничего не получается.

Ступеньки скрипят и стонут при каждом моем шаге, и я не успеваю ретироваться, потому что в тот же миг слышу, как он сам снизу зовет меня по имени.

Андерсон находится внизу, на первом этаже.

— Не стоит стесняться, — говорит он. Я слышу шорох бумаги. — У меня здесь нашлась еда для тебя. Я же знаю, что ты проголодалась.

Неожиданно сердце у меня начинает отчаянно колотиться где-то в горле. Я не успеваю продумать все варианты своего

поведения, и я вынуждена признать, что мне невозможно было бы спрятаться в его же собственной берлоге.

Поэтому я спускаюсь по лестнице к нему.

Он все такой же красавец, каким был прежде. Идеальная прическа, гладкие блестящие волосы, свежевыглаженная накрахмаленная рубашка, отутюженный костюм. Он сидит в гостиной на одном из уютных крохотных диванчиков-кресел, на коленях у него накинут легкий плед. Возле ручки кресла я замечаю выдающуюся, хотя и несколько грубоватую, трость с искусной резьбой. В руке он держит газету и какие-то бумаги.

До меня доносится аромат кофе.

— Прошу, — обращается он ко мне, совершенно не удивленный моим внешним видом, — присаживайся.

Я послушно сажусь.

— Как ты себя чувствуешь? — интересуется он.

Я смотрю на него, но ничего не отвечаю.

Он понимающе кивает:

— Да-да, я вижу, ты весьма удивлена встретить меня именно здесь. Милый домик, верно? — Он оглядывается по сторонам. — Я решил сохранить его сразу же, как только перевез свою семью туда, что сейчас принято называть Сектором 45. Сектор должен был принадлежать мне, в конце концов. Оказалось, что это идеальное место, где можно сохранить свою жену. — Он машет рукой куда-то в сторону. — Дело в том, что она не очень комфортно чувствует себя на контролируемой территории. — Он говорит мне все это с таким видом, будто я должна отчетливо понимать, что он вообще имеет в виду.

Сохранить свою жену? О чем это он?

Хотя мне самой странно думать о том, что его слова вообще могут меня хоть как-то удивить или обескуражить.

Похоже, что Андерсон заметил легкое смущение у меня на лице. Ему тоже кажется это занятным.

— Неужели я должен расценивать это так, что мой влюбленный сыночек так и не удосужился рассказать тебе о своей любимой мамочке? Значит, он так и не сумел распространиться на тему, как сильно он любит то самое существо, которое его породило когда-то.

— Что? — только и удается вымолвить мне.

— Я действительно поражен, — признается Андерсон, но вид при этом у него такой, словно он вовсе и не поражен ничем. — Странно, почему он не рассказал тебе про свою больную, давно хворающую мать, которая живет в этом доме. А он не говорил тебе, что именно поэтому и стремился остаться именно здесь, в этом секторе? Нет? Вообще ничего не говорил? — Он осуждающе качает головой. — Я буквально сражен, — снова лжет мне Андерсон.

Я стараюсь успокоить свое разогнавшееся в галоп сердце, пытаюсь догадаться, зачем он все это мне рассказывает, стараюсь угадать, что произойдет дальше, но он постоянно опережает меня, и ему удается удивлять меня снова и снова.

— Когда меня выбрали Верховным главнокомандующим, —

продолжает Андерсон, — я должен был оставить мать Аарона здесь, а его самого забрать с собой в командный пункт стратегического назначения. Но мальчишка не хотел оставлять мать одну. Ему приспичило самому заботиться о ней. Он, видите ли, считал своим долгом оставаться с ней, как какой-то глупый ребенок, — говорит он, повышая под конец голос так, словно он забыл, где он находится и с кем разговаривает. Андерсон шумно сглатывает и старается поскорей прийти в себя и вернуть себе свое обычное хладнокровие.

А я жду.

Жду, когда же на мою голову обрушится заготовленная заранее наковальня.

— Он не говорил тебе, сколько еще достойных бойцов мечтало стать во главе Сектора 45? Сколько у нас было прекрасных кандидатов на эту должность? Ему ведь тогда было всего восемнадцать лет! — Он смеется. — Все посчитали, что я попросту сошел с ума. Но я решил дать ему такой шанс. Я подумал, может быть, ему пойдет впрок такая работа и сознание собственной ответственности.

Я продолжаю ждать.

Глубокий вздох. Затем:

— А он говорил тебе о том, что ему пришлось сделать, чтобы доказать, что именно он достоин занять данную должность?

Вот, начинается.

— Он не говорил тебе, что я заставил его сделать, чтобы именно его посчитали достойным?

Внутри меня уже все давно умерло.

— Нет, — говорит Андерсон, причем глаза его словно загораются в этот миг. — Я подозреваю, что об этом он тебе даже не упоминал, верно? Могу поспорить, что об этой стороне своей жизни он предпочел умолчать. Я угадал?

Я не хочу этого даже слышать. Я ничего не хочу узнавать. И больше выносить этой пытки я уже не могу…

— Не волнуйся, — говорит Андерсон, — я сам не стану проявлять инициативу. Пусть он лично сам поделится с тобой интереснейшими подробностями.

Я уже неспокойна. Я совсем неспокойна и начинаю впадать в панику.

— Я скоро должен буду возвратиться на базу, — говорит мне Андерсон, просматривая какую-то документацию. Его, похоже, совсем не беспокоит то, что наш разговор фактически представляет собой его монолог. — Я не могу оставаться долго под одной крышей, как его мамаша, в таком месте. К тому же я плохо нахожу общий язык с больными людьми, к сожалению. Хотя здесь для меня местечко отыскалось довольно симпатичное, учитывая все сложившиеся обстоятельства. Я иногда использую его как свою штаб-квартиру, чтобы именно отсюда наблюдать за тем, что происходит в жилых кварталах контролируемой территории.

А бой идет.

Сражение продолжается.

Там не прекращается кровопролитие. Там остались Адам, Кенджи, Касл и другие…

Как же я могла забыть обо всем этом.

Перед мысленным взором мелькают страшные, ужасающие картины того, что могло за это время произойти там, снаружи. И мне даже трудно представить, что именно там случилось. В порядке ли они. Знают ли о том, что я жива. Удалось ли Каслу освободить Брендана и Уинстона.

Может быть, кто-то из тех, кого я знаю, уже погиб.