Раздвоенное сердце
Шрифт:
"4 апреля 1991 года. Я должен быть уже давно мертв. Я уже в течение трёх дней ничего не ел и не пил. Моя кожа холодная, но термометр показывает, как и до этого, 42 градуса. Я сделаю себе сейчас инфузионное вливание. Мне нужно как-то питаться. Если это будут мои последние строчки, тогда я хочу сказать последующим поколениям: это был не человек. И не животное. Оно сильно вцепилось в меня когтями и хотело превратить меня в такое же существо, как само. Это правда. И если я переживу, то выясню, что это такое.
Миа, я люблю
Я выронила тетрадь. Я задыхалась, мне не хватало воздуха. Я подошла к окну, распахнула его и выглянула в ночь. Значит, это правда. Это не Колин лгал. Мой отец говорил неправду. На него напали. Кто? Демон? На Карибских островах? До моего появления на свет?
Дрожа, я уселась обратно на пол снова взяла в руки календарь. При следующей записи папин почерк успокоился. Две жуткие фотографии были наклеены под его по-деловому краткими строчками.
"6 апреля 1991 года. Снова могу есть и пить. Почти не чувствую вкуса, но могу есть. Температура теперь 39,5 градусов. Раны заживают медленно. Сказал капитану, что меня укусила обезьяна и мне нужно поправляться. Взяли курс на Атлантический океан.
P.S. 21.00. Я слышу, как волны ударяются о корпус корабля. Каждую, поодиночке. Я слышу пение дельфинов. Они сопровождают нас."
На фотографиях нечеткое изображение папиной обнаженной спины. Очевидно, он снимал себя при помощи "автоспуска."
От плеч до крестца тянулись глубокие, красные, покрытые коркой раны. Я могла распознать пять кровавых рубцов. В верхней части спины, там, где, должно быть, вцепилась скотина, они были более широкими. Так вот почему мы никогда не ходили плавать вместе. Якобы из-за того, что отец не умел плавать. Я ему никогда не верила. И я оказалась права. Я листала дальше.
"10 апреля 1991 год. По голове словно бьют молотком. Легче только тогда, когда зашториваю иллюминатор и остаюсь под палубой. Я думаю - это голод. Но на что?
23.00: съел наполовину сырой стейк. Полегчало. В то время как кровь сочилась по моему небу, я мог ощутить запах теплой шерсти этого зверя. Это было как лекарство. Завтра попробую суши."
– Фи, папа, это же отвратительно!
– прошептала я и читала дальше.
"20 апреля 1991 год. Еще два дня до Гамбурга. Сильное волнение на море. Одна пожилая дама была у меня и просила лекарство от тошноты. Однако морской болезни у нее не было. У нее всего лишь был страх. Я ощутил это прежде, чем она пришла в мой кабинет. Раньше я бы дал ей таблетки. Теперь я разговаривал с ней так долго, пока она не забыла о своем страхе. И тошнота исчезла. После этого она попыталась меня соблазнить.
P.S. Шрамы на моей спине выглядят просто ужасно."
Потом, на какое-то время, была последняя запись.
"Незадолго до Гамбурга. Через несколько часов я увижу снова мою жену и сына. Боже мой, Миа, как мне тебе
– Да, я бы тоже хотела это знать, - прошептала я и пролистала остальную часть книжки.
Нигде нет записей, кроме маленькой заметки месяцы спустя.
»22 Сентября 1991 года. Родилась Елизавета. Наконец-то! Неожиданно она поторопилась с рождением. И: она здорова. Слава Богу, она здорова.
Хотя я всё ещё злилась из-за папиной лжи, на мои глаза навернулись слёзы. С затуманенным взглядом я схватила верхний из двух фотоальбомов, которые находились ещё в коробке. Оба украшали три буквы: LLL. И когда я открыла альбом, мне стало ясно, что они означают. Последняя жизнь Лео.*
(прим.переводчика: *На немецком все три слова начинаются на L.)
Фотоальбом был полон снимков из тех лет – да, перед этим "Инцидентом", как я решила временно его назвать. О терминах, которыми называл их Колин, я даже не хотела думать. Я вздыхала снова и снова, рассматривая фотографии.
Я всегда знала папу только таким, каким он был сейчас. Большим, широкоплечим, с сильно выраженными мускулами, хотя он никогда не занимался спортом. Да, он был диким малым, каких описывают в книгах, если бы не его приступы мигрени, которые его иногда на целые дни приковывали к кровати.
– Мигрень, - я насмешливо фыркнула и провела кончиками пальцев по стройной фигуре мужчины, который смотрел на меня из альбомов - высоким он был, конечно, но гораздо стройнее, с более редкими волосами и более мягким взглядом. Глаза лежали глубоко в глазницах, как и сейчас, но они смотрели на меня скорее мечтательно, а не так интенсивно и жгуче.
Он действительно изменился. Хорошо люди меняются с годами, но не так, как мой отец. Это было необычно. Можно сказать даже неестественно. И всё-таки я никогда его не боялась.
В тяжёлую папку с документами я бросила только пару мимолётных взглядов. Это были отказы в принятии на работу. "Уважаемый господин Фюрхтеготт, мы с сожалением сообщаем вам, не смотря на ваши отличные рекомендации, что не можем принять вас в нашу врачебную практику. Лечение психически больных людей требует от каждого из нас, чтобы мы в любое время суток были готовы. Таким образом, мы не можем принять во внимание вашу аллергию на солнечный свет."
Из всех писем я смогла понять, что папа в его резюме просил о том, чтобы можно было переносить его встречи с пациентами на вечерние или на ночные часы. Там было лишь одно согласие - врачебная практика в центре города Кёльна.
Его партнеру там было удобно иметь кого-то для поддержки, кто мог бы заботиться о психическом дисбалансе занятых, живущих в большом городе яппи, после их рабочего дня. Даже ночью. Так вот почему мы переехали в Кельн. Мы были вынуждены это сделать.
Я достаточно увидела.