Раздвоенное сердце
Шрифт:
Остаток утра мне пришлось пережить без Майки. Я провела его за тем, что выкладывала кучу книг, как защитную стену, и думала о том, есть ли выход из этой ситуации. Всё, что я здесь в течение двух дней натворила, вряд ли можно хоть как-то исправить. Но если кто-то смеялся о профессии моего отца, я теряла контроль. Папа помогал людям, которым было плохо. И если так пойдёт дальше, то и я скоро буду, как он.
Когда я сидела вечером с моими родителями в трактире, осуждения девушек продолжали преследовать меня. Действительно ли я выглядела такой высокомерной и
— Эй, Элиза, просыпайся! Что ты будешь есть?
Папин голос вырвал меня из моих мыслей. Я смотрела в моё меню, но не видела ни одной строчки. Перед нами стояла официантка и смотрела на нас вопрошающе. Снова у меня было такое чувство, будто я застряла в неверном фильме. За мамой на деревянных панелях стены висела огромная голова кабана со злыми маленькими глазками, окружённая оленьими рогами. Как будто я была в горнолыжном туре - только это был не отпуск. И комната не декорацией, а единственный ресторан вокруг.
В Кёльне у нас было десять ресторанов только в нашем блоке, и ни один из хозяев этих заведений не позволил бы прибить на стену ресторана череп кабана.
— Э... что ты хочешь? — спросил папа. — Я буду Вестервальдский антрекот. По-английски, пожалуйста. С кровью, — добавил он, поясняя.
Я спрятала улыбку. Значит, он тоже не доверяет этим наивным дикарям.
— Хорошо я тоже возьму такой же, только средне прожаренный. Без крови. С картошкой фри, — сказала я.
Мама и папа посмотрели на меня с удивлением. Но у меня появился аппетит и хотелось мяса, после того как я несколько дней ела нерегулярно и неохотно.
Пока наш заказ готовили, мама и папа пытались сделать жизнь в деревне для меня приемлемой. После короткой болтовни с хозяином, папа вернулся со стопкой брошюр для туристов, картами туристических маршрутов (нет спасибо, у меня это уже было) и программами клуба.
Здесь она была довольно унылой. В неё входил клуб для футболистов (ах), клуб для стрелков (никогда) и клуб каратистов в Риддорфе.
— Посмотри, у них есть пробные уроки. Самозащита для девушек и женщин, — сказала мама и пролистала с благоговением помятые чёрно-белые копии, как будто имела дело со старой ценной рукописью.
— Пожалуйста, — застонала я. — Это не для меня.
— Ты ведь сказала, что снова хочешь заняться спортом, — напомнил мне папа.
— Нет, это ты сказал. Я точно нет. Это что, допрос? — Я чувствовала себя загнанной в угол. Только я смогла немного расслабиться, как они начали говорить со мной, как будто мне одиннадцать.
Несколько минут мы молчали.
— Это была просто идея, — наконец сказал папа.
– Ах, папа, ты ведь сам точно знаешь, что из этого ничего не выйдет, — вздохнула я. — Это просто не получится. К тому же, ты тоже не занимаешься спортом. И мама тоже нет. И в клуб вы тем более не вступили.
— Я занимаюсь йогой, — напомнила укоризненно мама.
— Это не спорт, — возразила я.
— Это развлечение для домохозяек. — Папа усмехнулся. Мы оба знали, что приводило маму в ярость, если мы такое говорили. Поэтому мы делали это снова и снова.
— Да ну? —
— Что ты делаешь, мама? — прошептала я и попробовала незаметно распутать её руки и ноги, когда увидела, что официантка подходит ближе. Но она только засмеялась.
Мы ели как всегда молча. Папа закатил от наслаждения глаза, когда сок мяса красными полосами потёк из его стейка.
Охотники рядом с нами опустошили стаканы с пивом с рекордной скоростью, играя при этом громко в скат. Они поприветствовали нас кратким кивком головы, когда мы уходили - каждый в ресторане приветствовал нас, но никто не начал с нами разговор.
Облака разошлись. Над нами возвышалось огромное звездное небо. Несколько секунд мы смотрели безмолвно наверх. Такого я не видела уже несколько лет.
— Как красиво, — вздохнула мама благоговейно и замотала шарф потуже вокруг шеи.
На полпути домой папа внезапно остановился и схватился с искажённым лицом за лоб.
— Мигрень? — спросила мама сочувственно.
— Возможно, — ответил папа осторожно. — Пойду-ка я ещё поработаю, прежде чем завтра станет в невмоготу.
Так, снова ночная смена. Мама довольно про себя напевала, пока мы поднимались последние пару метров к дому. В самом деле, полчаса спустя папа уехал в Риддорф. Я ушла в свою комнату. Мама смастерила мне что-то вроде ширмы вокруг спального сектора, из нескольких свободных кусков тёмно-серой лёгкой ткани, которая прерывалась серебряными блестящими полосками.
— Чтобы было более уютно, — сказала она.
Они оба беспокоились. Всё-таки от меня не ускользнуло, что мама залепила подоконники вокруг моей кровати орхидеями. Ей это может и нравится - мне нет. Я находила их запах сладковатым и навязчивым и при въезде я маме сразу ясно сказала, что не хочу никаких цветов в моей комнате. Я никогда не могла хорошо обращаться с растениями. Я сняла горшки с подоконника и поставила их на лестницу под световой люк. Они никому там не будут мешать, а я теперь не буду их ни видеть, ни нюхать.
В конце концов, я затянула свободно болтающиеся портьеры и легла в кровать. Я себя чувствовала как в бедуинской палатке - мне это понравилось. Так как в этот звёздный вечер моя студия на крыше показалась мне вдруг сильно большой и голой. Только я закрыла глаза, как мои мысли обратились к следующему дню.
Завтра. Завтра мне нужно будет снова отсидеть длинный одинокий день в школе. Не было ничего, чему бы я могла радоваться. Страх тупо сжал мой желудок, и я пожалела, что съела весь стейк. Я не знала, чего я боялась больше - идти в школу или самого страха, который меня весь день сопровождал.