Разделенный Мир
Шрифт:
– Да, – быстро согласилась Злата. – Я не местная, впервые слышала твою песню. Мне так понравилось…
Поэт опять открыл глаза и пристально посмотрел на девушку. Казалось, он хотел удостовериться, что она не смеется над ним. С секунду помолчав и, видимо, удостоверившись, что девчонка говорит откровенно, он снова прикрыл глаза и проговорил:
– Спасибо. Я рад, что тебе понравилось.
– Ты не сказал, почему у тебя горло болит, – напомнила ему Злата.
Ширван слабо улыбнулся и пояснил:
– Год
Поэт говорил медленно, не открывая глаз. И из уголка правого глаза наискосок через щеку тянулась светлая дорожка слезы.
– Вот об этом и была моя песня. И я ее пел на площади нашей радушной столицы при большом стечении народа. Так вот, как я уже сказал, белю моя песня очень понравилась. Поэтому меня схватили его люди и, связав, лили мне в горло уксус… После этого я не могу, как прежде, петь по шесть часов подряд. Да и голос мой стал хрипловат… Поэтому теперь я пою только для больших знатоков и за роскошный обед.
Он открыл глаза и обвел рукой стол.
– Вот как этот… Угощайся, незнакомка.
А «незнакомка», широко распахнув глаза и затаив дыхание, слушала рассказ поэта. Но глаза ее были сухи.
Ширван снова прикрыл глаза и вполголоса проговорил:
– И глаза у меня еще не привыкли: устают быстро от света. Я последние семь дней в яме просидел… В темноте…
Неожиданно Златка скрипнула зубами и зло пробормотала:
– Я бы этого беля… пришила!…
– К чему пришила? – не понял Ширван. Он снова открыл глаза и удивленно уставился на девчонку.
– А, ладно, – нетерпеливо отмахнулась та и, повернувшись на своем пуфике, выхватила из водоворота окружающих людей маленького слугу.
– Слушай, малыш, в твоей забегаловке нельзя найти тихую комнату, где мы могли бы уединиться минут на тридцать – сорок?
Мальчишка понимающе оскалился и, пропищав:
– Сейчас все устроим, – вывернулся из ее руки и исчез.
А поэт, откинувшись на большую твердую подушку, пробормотал:
– Нет, милая девочка, это меня тоже сейчас не интересует…
– Тебя не интересует возвращение твоего голоса?… – недоверчиво спросила Злата.
Глаза Ширвана мгновенно распахнулись, и в них зажглось пламя недоверия и надежды.
– Не надо так шутить!… – глухо прокаркал он.
– А никто и не шутит!… – в тон ему, но звонко, ответила Златка.
– Ты что, знахарка?… Ты действительно собираешься возвратить мне голос?… – Ширван все еще не мог ей поверить. В
– Все готово! Пошли… – Он кивнул кудлатой головой.
Злата быстро, с кошачьей грацией поднялась со своего места, закинула на плечо ремень своей сумки и потянула Ширвана за руку. Он встал и недоверчиво шагнул за ней.
– О, силен Ширван, – раздалось из-за соседнего столика. – Не успел из ямы вылезти, а уже собрался в другую ямку нырнуть!…
Златка круто развернулась на месте и уперла взгляд черных горящих глаз в физиономию говорившего.
Тот неожиданно схватился за свое горло и начал хрипеть, задыхаясь. А Злата рассерженно фыркнула и разделно произнесла:
– Я смотрю, ты подавился теми нечистотами, которые плещутся в твоей глотке.
Она отвернулась и не оглядываясь пошла за мальчишкой-слугой, а шутник сполз на пол с посиневшим лицом с громким всхлипом втянул наконец драгоценный воздух. Мальчишка привел их в маленькую затененную комнатку с узкой кроватью и маленьким пуфом около нее. Злата, быстро оглядев комнату, кивнула:
– Годится, – и приказала растерянному Ширвану:
– Снимай свою… палатенцу и ложись!…
Поэт неуверенно поднял руки и размотал тряпку на голове. Из-под нее показался здоровенный кровоточащий рубец, покрытый коричневой коркой засохшей крови. Златка только присвистнула. Потом он присел на край топчана, аккуратно снял с грязных ног разбитые тапки без шнурков и вытянулся на постели. Злата присела рядом на пуфик и, легко коснувшись тонкими пальцами его висков, тихонько то ли забормотала неясные слова, то ли запела речитативом. И через мгновение Ширван заснул глубоко и спокойно.
Злата прикрыв глаза, словно на ощупь стала шарить быстрыми пальцами по его горлу. Действительно, связки были сильно обожжены. «Совершенно непонятно, как он вообще может говорить?…» – мелькнуло в голове молоденькой ведьмы, а руки и голова уже делали свое дело, лаская, массируя, умягчая гортань, наращивая слои и жгуты новых клеток на поврежденные ткани горла, питая их энергией и вливая в них силы. На ее висках выступили мелкие бисеринки пота, а тихо шепчущие губы задрожали от напряжения. Злата прямо на глазах старилась, стремительно бледнея и как бы увядая.
Тем не менее, решив, что с горлом теперь все будет в порядке, она перешла к разбитой голове спящего поэта. И через несколько минут страшная, рваная, уже загнившая рана затянулась розовым жгутиком, сбросившим кровавые струпья, а еще через несколько мгновений исчез и он, оставив после себя совершенно чистую розоватую кожу, отличавшуюся от других участков только своей чистотой. Златка тяжело вздохнула и сползла с пуфика на пол. Привалившись к топчану, на котором лежал Ширван, она бессильно свесила голову и тоже заснула.