Разбойники
Шрифт:
Карл Моор. К чему ты клонишь?
Шпигельберг. К тому, что силы растут с нуждой... Вот почему я никогда не трушу, когда доходит до крайности. Мужество растет с опасностью: чем туже приходится, тем больше сил. Судьба, верно, хочет сделать из меня великого человека, раз так упорно ставит мне преграды.
Карл Моор (досадливо). Право, не знаю, на что нам еще мужества и когда нам его не хватало?
Шпигельберг. Ах, так? Значит, ты хочешь, чтобы твои способности пошли прахом? Хочешь зарыть свой талант в землю? Может, ты воображаешь, что твои лейпцигские шалости -
Карл Моор (рассеянно). Как! Ты уже и на это пошел?
Шпигельберг. Чего доброго, ты мне не веришь? Постой, дай мне только развернуться! Ты увидишь чудеса! У тебя голова пойдет кругом, когда мой изобретательный ум с воем разрешится от бремени! (Встает, с жаром.) Как все во мне проясняется! Великие мысли занимаются в душе моей! Гигантские планы бродят в моем творческом мозгу! (Ударяет себя по лбу.) Будь проклята сонная одурь, которая до сей поры сковывала мои силы, преграждала мне путь, мешала моим начинаниям! Но вот я просыпаюсь, я сознаю, кто я такой и кем должен стать.
Карл Моор. Ты дурак! Это вино в тебе колобродит.
Шпигельберг (все более разгорячаясь). "Шпигельберг, - будут говорить, ты чародей, Шпигельберг!" - "Жаль, что ты не сделался генералом, Шпигельберг, - скажет король.
– Ты бы сквозь игольное ушко прогнал всю австрийскую армию!" - "Ах, - сетуют доктора, - ужасно, непростительно, что этот человек не занялся медициной! Он изобрел бы новый порошок против зоба!" - "Ах, как жаль, что он не захотел быть министром финансов, - вздыхают новые Сюлли* в своих кабинетах, - он бы камни превратил в луидоры!" "Шпигельберг! Шпигельберг!" - будут говорить на востоке и западе. Пресмыкайтесь же в грязи, вы, бабье, гадины! А Шпигельберг, расправив крылья, полетит в храм бессмертия.
Карл Моор. Счастливого пути! Карабкайся по позорному столбу на вершину славы. В тени дедовских рощ, в объятиях моей Амалии меня ждут иные радости. Еще на прошлой неделе в письме к отцу я умолял его о прощении; я не скрыл ни одного своего проступка. А где чистосердечие, там сострадание и помощь. Простимся, Мориц! Мы видимся сегодня в последний раз. Почта пришла. Отцовское прощение уже здесь, в стенах города.
Входят Швейцер, Гримм, Роллер, Шуфтерле, Рацман.
Роллер. Знаете ли вы, что нас выслеживают?
Гримм. Что нас могут схватить каждую минуту?
Карл Моор. Меня это не удивляет. Будь что будет! Не встречался ли вам Шварц? Не говорил ли, что у него есть письмо для меня?
Роллер. Что-то такое говорил. Он давно тебя ищет.
Карл Моор. Где он? Где, где? (Порывается бежать.)
Роллер. Постой! Мы велели ему прийти сюда. Ты дрожишь?
Карл Моор. Нет! Отчего бы мне дрожать? Друзья, это письмо...
Входит Шварц.
(Бежит ему навстречу.) Брат! Брат! Письмо, письмо!
Шварц (подает ему письмо. Моор поспешно его распечатывает). Что с тобою? Ты белее мела.
Карл Моор. Рука моего брата!
Шварц. Да что это со Шпигельбергом?
Гримм. Малый рехнулся! Дергается, как в пляске святого Вита.
Шуфтерле. У него ум за разум зашел! Похоже, что он сочиняет стихи.
Рацман. Шпигельберг! Эй, Шпигельберг! Не слышит, скотина!
Гримм (трясет его). Эй, парень, ты бредишь, что ли?
Шпигельберг, в продолжение всего разговора сидевший в углу и жестикулировавший, как человек, занятый разработкой сложного плана действий, стремительно вскакивает, кричит: "La bourse ou la vie!" {Кошелек или жизнь! (фр.)} - и хватает за горло Швейцера, который преспокойно отбрасывает его к
стене. Моор роняет письмо и выбегает как безумный.
Все вскакивают.
Роллер (вслед ему). Моор! Куда ты, Моор? Что с тобой?
Гримм. Что с ним? Что с ним? Он бледен как смерть.
Швейцер. Хорошие, должно быть, вести. Посмотрим!
Роллер (поднимает с пола письмо и читает). "Несчастный брат!" Веселое начало! "Я должен вкратце уведомить тебя, что твои надежды не оправдались. Ступай, велит тебе сказать отец, туда, куда тебя ведут твои постыдные деянья. Далее он велит передать, чтобы ты не надеялся на коленях вымолить у него прощение, если не хочешь лакомиться хлебом и водой в подвалах его башен до тех пор, пока волосы не вырастут у тебя с орлиные перья и ногти не уподобятся птичьим когтям. Это его собственные слова. Он приказывает мне кончить письмо. Прощай навеки. Мне жаль тебя! Франц фон Моор".
Швейцер. Милейший братишка! Что и говорить! Францем зовут этого пройдоху?
Шпигельберг (тихонько подходит к ним). Вы говорите о хлебе и воде? Хорошая жизнь! Я для вас припас кое-что получше. Разве я всегда не говорил вам, что мне еще в конце концов за всех вас придется думать?
Швейцер. Что там брешет эта баранья голова? Осел хочет думать за нас всех?
Шпигельберг. Зайцы вы, калеки, хромоногие собаки, если у вас не хватает духу отважиться на что-нибудь великое!
Роллер. Ну, ладно! Пусть так! Но твоя-то выдумка поможет нам выбраться из этого проклятого положения? А?
Шпигельберг (с надменным хохотом). Несчастные! Выбраться из этого проклятого положения? Ха-ха-ха!.. Из проклятого положения? На что-нибудь более тонкое твой жалкий умишко не способен? С прежним грузом по старым лузам? Сукин сын был бы Шпигельберг, если бы он на это только и был еще способен! Героями, говорю я тебе, баронами, князьями, богами сделает вас моя затея.
Рацман. Не много ли с одного-то маху? Но на такой работе, верно, можно и -шею сломать?
Шпигельберг. Ничуть! Здесь требуется только смелость, так как по части ума и изобретательности я все беру на себя. Смелее, говорю я, Швейцер! Смелее, Роллер, Гримм, Рацман, Шуфтерле! Смелее!