Разборка по-кремлевски
Шрифт:
— Вы сценарий у Эйзенштейна содрали, — без обиняков заявила Белкина политтехнологу. — Фильм «Штурм Зимнего» называется. При СССР его всегда как хронику показывали. Особенно часто использовали момент, когда матросы на кованные ворота взбираются.
— Ценю наблюдательность, — самодовольно заявил Глебаня. — Эйзенштейн — классика. И заметьте, Тамара Викентьевна, никакого штурма Зимнего Дворца на самом деле не было. Вот она, волшебная сила экрана!
— Но вы перестарались, — Белкина заметно нервничала. — Мы же не боевик снимаем, а репортаж из «горячей точки», в фильме не хватает
Политтехнолог колебался, но предложение Белкиной запало ему в душу. В нем был резон.
— Мы и так идем с опережением графика съемок, вам удалось подобрать хорошую массовку, — льстила и дожимала Чернявского телеведущая. — А Карташов уникум, он способен произносить речи без всякой подготовки. Главное в его харизме не то, что он говорит, а как. Запиши его речь буквами — ерунда ерундой получится. Тут, как с поэзией, даже бездарный стих в авторском исполнении звучит убедительно.
— Вы и мертвого уговорите, — усмехнулся Чернявский. — В профессионализме вам не откажешь. Думаю, мы сработаемся с вами и после того, как новая власть укрепится в стране, — пообещал он.
— Урод, — проворчала Белкина, когда Чернявский отправился поговорить с Карташовым, и тут же бросилась к оператору.
Виталик перезаряжал камеру. Поскольку обе руки были заняты, отснятую кассету он держал в зубах. Отчего был похож на пирата, собравшегося перепрыгнуть на палубу словленного абордажными крюками судна.
— Слушай, — заговорщицки зашептала Тамара, — ты должен согласиться со всем, что я буду предлагать. Поддакивай, если не знаешь, что сказать.
— Зачем?
— Так надо.
— По-моему, ты слишком увлеклась съемками. Вспомни, что нам ни хрена не заплатят, и остынь. Надо себя уважать.
— Ты мне веришь?
Оператор пожал плечами.
— Иногда случается, что и верю. А потом жалею.
— Сделай ради меня, — и Белкина чмокнула Виталика в поросшую густой бородой щеку…
Карташов уже был готов обратиться к гнилому Западу — глаза в глаза. Тщеславие не позволяло ему отказаться от еще одной возможности позировать перед камерой.
— Надо снять вас так, чтобы отблески пожара полыхали на вашем лице, — суетилась Белкина, указывая на догорающую декорацию ворот Спасской башни. — Но не сам огонь должен оказаться в кадре, а намек на него, как предвестник мирового пожара. Отблески — вот символ. Вы же об этом будете говорить?
— И об этом тоже, — заявил Карташов.
— Не увлекайтесь, — посоветовал Глебаня, — речь нужна короткая и яркая, на одном дыхании. Согласно исследованиям, зритель теряет интерес к происходящему на экране через пятнадцать секунд.
— Декорации догорают, — вставил оператор, — поторопились бы.
Белкина благодарно взглянула на него и поправила наушник, через который слышала подсказки режиссера и оператора во время съемок.
— Начинаем, — она взяла в руки микрофон и отошла поближе к розовым
Виталик, глядя в окуляр камеры, видел, что куранты ну никак не попадают в кадр, однако благоразумно молчал об этом. Карташов подошел к Тамаре вплотную, она поднесла микрофон к его лицу.
— Начали, — оператор включил камеру, особо не заботясь о картинке.
Карташов только успел состроить «страшное лицо», бесновато блеснул глазами и открыл рот, как низкие розовые кусты за его спиной разошлись. Мелькнула тень, на голову партийному вождю опустилось что-то тяжелое, но достаточно мягкое, чтобы не повредить череп, и обмякший Артур с хрустом исчез в благоухающих зарослях. Белкина с микрофоном в руке бросилась следом, взвизгнула и исчезла, словно провалилась под землю.
И только тогда среагировал Глеб Чернявский:
— Вытащить их! — закричал он, пожирая глазами низкорослые кусты, в которых мог спрятаться разве что гном из сказки. Однако сам политтехнолог приближаться к ним справедливо опасался. Дюжие омоновцы бросились к откосу. Все, что они обнаружили за кустами, это наглухо задраенный стальной люк, на котором рельефно проступала надпись «ТЕПЛОСЕТЬ». Сколько его ни пытались подковырнуть прутом арматуры, он даже не шелохнулся.
— Резак, резак тащите!
А под крышкой тем временем послышался странный удаляющийся гул. Но найти сварочный аппарат посреди ночи на Красной площади не так уж легко….
Белкина, продолжая сжимать микрофон, висела в объятиях Клима в узкой шахте подземного колодца. Свободной рукой он уже задвинул тяжелый стальной засов под люком. Теперь сверху слышались ругательства, в щели люка беспорядочно тыкали чем-то металлическим. Люк не поддавался, а потому ругательства стали забористыми.
Тамара часто дышала от страха, ей нелегко далось решение сигануть из розовых кустов в черное жерло люка.
— Нечего тут ждать. Цепляйся за скобы и — вниз, — Бондарев заставил телеведущую взяться за осклизлые ржавые скобы, торчавшие из кирпичной стены колодца.
Снизу тянуло сыростью, гнилью, где-то недалеко чуть слышно плескалась вода. Тамара перебирала холодные скобы. Внезапно наушник в ухе отозвался голосом оператора:
— Томка, с тобой все в порядке?
— Еще не знаю…
— Хорошо, что ты жива.
Бондарев, спускавшийся первым, вскинул голову и остановился. Тамара чуть не отдавила ему высоким каблуком пальцы.
— Ты это с кем говоришь?
— Наушник… Там Виталик интересуется…
— Я уже думал, ты с ума сошла, — с облегчением произнес Клим и подхватил Белкину на руки.
Они стояли на чем-то очень ненадежном, покачивающемся. Тамара нашла в себе силы глянуть вниз.
— Лодка… резиновая…
— Садись, — Клим усадил ее на узкую деревянную лавочку. — Кстати, можешь отложить микрофон. Съемки окончены.
В носу надувной лодки лежал неподвижный Артур Карташов.
— Ты его убил? — Белкина инстинктивно подалась назад.