Райский Град
Шрифт:
И тогда снова увидел Катерину с Пингвином. Они не танцевали — всего лишь стояли в толпе и наблюдали. Я решился подойти поближе и, вальсируя, повёл Милану в их сторону.
Певица держала руки так, словно бы мёрзла, и я приметил странное отрешение на её лице. Взгляд был опущен, она не смотрела на танцующих. А Пингвин, в отличие от своей спутницы, был весел и вёл активную беседу с белоснежным Леонидом, не забывая обнимать пассию толстой рукой. Его бульдожьи брыли энергично тряслись, и казалось странным, что с них не капает
Когда мы были уже шагах в пяти от них, я спросил Милану:
— Ты не знаешь, что за господин вместе с… дамой в красном?
Мы сделали оборот, так что Милана смогла разглядеть тех, о ком я говорил.
— Это же Магомедов, — ответила девушка. — Наш заказчик. — Она хихикнула. — Для него ты пишешь «Басню стужи и зноя».
— Серьёзно? Магомедов? — удивился я. — Мне всегда думалось, что он выше.
Музыка закончилась. Кавалеры и их дамы остановились, отступили друг от друга и начали раскланиваться рукоплещущей публике.
Катерина смотрела на меня с Миланой и, гордо подняв подбородок, медленно аплодировала. Я улыбнулся ей и благодарно наклонил голову. В ответ — лишь холодная полуулыбка.
Где же та блистающая певица, одним взглядом зажигающая сердца мужчин, сводящая с ума знойной красотой и пленяющая дивным голосом?.. Что с ней случилось? Я терялся в догадках.
Милана потянулась к моему уху и горячо, коснувшись влажными губами мочка, прошептала:
— Там моя однокурсница стоит, сто лет не виделись, скоро вернусь…
Не успел я ответить, как она уже упорхнула в толпу, где только что стояла Катерина. Поискав глазами красное платье певицы и удивившись, когда это она успела уйти, я медленно пошёл меж вновь собравшихся в кружкИ литераторов.
Здесь было много незнакомых — молодых — и знакомых — знатных — писателей. Вот этот тучный мужчина написал «Край» — грустную сказку о будущем Града. А вот писатель и редактор журнала «Югра» с просветлённым взглядом православного христианина. И рядом с ним — тот самый прозаик, написавший книгу о президенте-стерхе…
— Прошу внимания! — раздался голос Леонида. Ведущий стоял у кафедры на небольшой сцене и смотрел на собравшихся. — Сегодняшний литературный вечер, — обратился он к публике, — посвящён наступающему две тысячи тридцать шестому году — году, когда наш прекрасный город отпразднует большой юбилей: четыреста пятьдесят лет!
Раздались аплодисменты. После того, как они стихли, Леонид продолжил:
— Сегодня авторы представят публике произведения, посвящённые родному краю. С этой кафедры прозвучат стихи и проза о жизни как в городе, так и на селе; о давно минувших временах и о настоящем; о людях — простых людях, живущих с нами рядом, об их переживаниях, страстях, любви…
Леонид глянул в листок и объявил первого выступающего. К кафедре поднялся сухой низенький старичок, благодарно принял из рук ведущего микрофон, поприветствовал собравшихся и неожиданно
— Эх, Страна! Моя родная! Здесь я рос, здесь проросту…
Прислонившись к одной из колонн, я смотрел на агонизирующего руками старичка на сцене, как вдруг услышал рядом с собой:
— Сегодня мы с Катюшей едем ко мне. Ты всё сделал, как я сказал?
— Да, Вергилий Асамбекович.
Второй голос показался смутно знакомым. Я выглянул из-за колонны и прямо за ней увидел Магомедова, разговаривающего с бритым налысо долговязым типом.
— Хмыря этого, — проговорил Магомедов, — на ламборгини, мажорик… отшил его?
— Пришлось повозиться, — отвечал лысый, — но к мисс Катрин он больше не сунется.
— А стихоплёт этот… Поэтишка, с ним как?
На говоривших шикнули. Они помолчали, затем лысый на тон ниже произнёс:
— Прокатил его. Тоже должен отвять.
— Хорошо, хвалю. — Магомедов похлопал лысого по плечу и с ворчливым «Да что там можно так долго пудрить» поковылял к выходу из зала.
Оставшись один, лысый начал растеряно озираться, будто чувствуя себя не на своём месте. И вот его взгляд наткнулся на меня. Улыбка с половиной золотых зубов растянулась на нахальном лице. Узнал.
Я пересилил себя и не стал прятать глаза, улыбнулся в ответ. Постарался сделать это как можно агрессивнее, но почувствовал, что мышцы лица свело, и получается лишь жалкая гримаса.
Старичок закончил и под аплодисменты спустился в зал. Раздался голос Леонида:
— Один из участников, ввиду обстоятельств, не смог сегодня у нас появиться. Но его заменит замечательная поэтесса, только что попросившая меня дать ей слово.
На сцену поднялась Милана.
Удивление заставило меня забыть о лысом нахале. Теперь я следил за тем, как девушка берёт микрофон у Леонида, как стеснительно смотрит в зал, одной рукой поглаживая платье, как улыбается, найдя меня взглядом, и как начинает говорить.
Её стихотворение было… очень нежным. Я чувствовал эти аккуратные прикосновения слов, этот загадочный, тёплый шёпот рифмы. Голос медленно плыл под сводами зала, и казалось невероятным то, что эту чудесную музыку слышат лишь те немногие, кто пришёл на бал, а не весь Град. Град, утопавший в пушистом снегопаде и равнодушный к любым признаниям.
Она читала для любимого. Каждая строчка была проникнута чистейшим чувством, переживаемым всей душой, всем существом её хрупкого чистого голоса. Она рассказывала всю себя, и это отражалось в океане её блестящих глаз.
Но вот Милана замолчала. Ослеплённая публика не откликнулась аплодисментами. Публика заворожено продолжала слушать каждый вдох влюблённой девушки, так искренне, до слёз излившей свои чувства, и в этом поэзия продолжалась.
— Эм… да, — сказал Леонид, взяв микрофон. — Поблагодарим прелестную мисс за столь лиричные стихи. А сейчас выступит…