Рай рядом
Шрифт:
Крестины
Лет тридцать там располагалась телефонная станция, безостановочно гудела и клацала металлической начинкой, перекликалась женскими повышенными голосами. Такие вот крики чаек над нескончаемым штормовым рокотом в стенах бывшего храма… А до этого в нем жили строители с семьями, в комнатках с фанерными стенами шумели поди не меньше.
В последние годы тысячелетия рядом, в подвале бывшей ризницы, стали проводиться службы. Молодой энергичный крепыш отец Виктор вместе с бабусями-прихожанками привел его в «божеский» вид, на службу иногда приглашал голосистых певчих из городского собора. Свои вокалистки тоже подтянулись – и повалил в подвал народ. Которому нескончаемый
Лариса еще в советское время приложила к этим протестам руку, точнее, молодое перо. Узнала о храме, посетила: легло на душу его название в честь иконы Богоматери Всех Скорбящих Радость. Написала резонансную статью в своей курортной газете, еще была такая, читали в каждом доме. Посетовала печально на телефонных насельников – ясно, что не телефонных мошенников, не сами же вторглись. И горячо призвала к возрождению намоленной нашими прадедами церкви.
Большая, сложенная из светло-бежевого местного песчаника по образцу древних иерусалимских храмов, не подавляла она, не мрачила суровой стариной. Напротив, казалась теплой и приветливой – или просто увиделась Ларисе в ее легкую, счастливую минуту? В общем, не архитектурная какая жемчужина, но их, дореволюционных, в черноморском городе-курорте наперечет. Давно ли сам стал «всесоюзной здравницей», «летней столицей» и так далее? Девятнадцатый век, самый его кончик – он ведь был еще не за горами!
Прекрасными нашими Кавказскими… которые тоже, любой географ подтвердит, считаются «молодыми».
Ох, как же это все относительно: старые – молодые, долго ли, коротко… Только не скоро дело делается, скоро сказки сказываются да статьи пишутся в нашем неразворотливом отечестве! И то не всеми журналистами, кое-кто в редакции неделю рожает плёвую заметку. Ну, а если даже и пишутся скоро-споро и убедительно, с огоньком, с блеском?!
Увы, еще немало годков храм так и гудел по-старому, а в новейшее время был возвращен церкви. Отца Виктора тут быстренько сместили, переместили в станичный храм на Кубани, на смену явились два новых батюшки. Один из них, отец Флавиан, был вылитый красавец-кипарис, вроде тех, что, выстроившись в каре на церковном подворье, соревновались высотой с куполом. Этот баскетбольного роста добрый молодец с пучочком-хвостиком смоляных волос на подиуме даже рядом с Водяновой выглядел бы сногсшибательно. Еще неизвестно, на кого больше бы глазели!
С ним-то Лариса и столкнулась уже в предолимпийские сумбурные годы на крестинах внука.
Да, но вот почему еще понеслась когда-то в отдаленную, «отмененную» церковь на крутой горе. Услышала от матери о московском, тоже Скорбященском храме на Ордынке, есть там такое классическое, изящное детище знаменитых Баженова и Бове, первый начал, другой потом завершил. И вот она студенткой случайно заглянула туда, где, как потом узнала, молилась, исповедовалась Ахматова… Запомнился ей старенький седенький священник, который в боковом приделе пустой церкви говорил проповедь перед горсткой людей. Очень, очень тихим голосом. Мама не услышала толком, не поняла ни слова, но, говорит, такую необыкновенную РАДОСТЬ почувствовала! Утешение, умиротворение…
Хотя какие-такие скорби знала в ту пору? Ни скорбящей, ни даже поклонницей Ахматовой не была: любимая школьная учительница литературы и имени такого не упоминала, боготворила Маяковского. Прекрасно декламировала его, позднего, раннего: «Вселенная спит,/ положив на лапу/с клещами звезд огромное ухо…» О нем и в учебнике уж так комплиментарно писали, а об Ахматовой, Цветаевой, Гумилеве… да вы что? В наше замечательное время первого спутника Земли, первого космонавта – и такой декаданс? Ограждали юношество от этого!
И до сих пор матушка Ларисина гадает: может, то был
Да, но возвращаясь к отцу Флавиану… Нет-нет, возвращаясь к радости самой обычной – и самой удивительной и умилительной! К рождению Ларисиного внука. Белокожий, голубоглазый, со вздыбленной прядкой льняных волос над круглым крутым лобиком, к лету Тимофей был почти годовалым. Решили: пора крестить – и что-то проваландались. Потом надумали подгадать к его дню рождения в июле – когда самая зловредная жара, между прочим. Влажная, как носовой платок у насморочного больного, душная, как старинная домашняя процедурка «посидеть над картошкой»! Правда, утешением стало то, что прибыть в храм надлежало в десять утра, когда солнце еще вроде не очень зверствует.
Собралась большая компания, в основном молодые друзья сына с невесткой, ну и Лариса с мамой, Тимошиной прабабушкой. Муж сказал, что подобные мероприятия не посещает из-за «аллергии на поповство». В его жизни благостной встречи со священником не случилось: «Как правило, толстущие и загребущие!» И не возразишь, ибо близкая подруга Люси, профессиональное сопрано, подрабатывающая пением на клиросе, невесело шутила о том же: «Благих батюшек не встречала что-то, видно о своем благе чересчур пекутся!»
А вот Ларисе, как и матери, однажды повезло в новеньком, возникшем с нуля монастыре в горах, у быстрой речушки. Сырость, удаленность, явно неудачную географию обители скрашивали чудные цветы на пышных прихотливых клумбах, вдоль аккуратных дорожек. Маленький парк в регулярном стиле сотворили монахини! Но, будто протестуя против чинной упорядоченности, один розовый куст, большой, разросшийся, прямо-таки полыхал пунцовыми соцветиями. Революционер такой! И им тихонько любовался, тихонько улыбался, сидя на скамейке, щуплый сгорбленный священник в черной рясе и шапке. Ну вот, пожалуйста: «Красное и черное», Жюльен Сорель и церковники, мы, современные пассионарные индивидуумы, и «поповство»! Лариса догадалась тогда присесть, отодвинувшись на краешек…
Батюшка повернул к ней голову все с той же легкой, удивительно милой улыбкой. Блеснули добрые голубые глаза на маленьком, очень старом морщинистом лице. Что-то он негромко, участливо так спросил у Ларисы, что-то стал рассказывать о монастыре, потом замолчал. Его речь не отличалась образованностью, была совсем проста, но ей вдруг почудилось, что у отца Василия, так звали старичка, и нет надобности что-то говорить. Такое тепло от всей его худенькой фигуры повеяло на Ларису! Всех-то он точно жалеет и привечает, человеков всех, всяких, красных, черных, серо-буро-малиновых, и молча, без слов взывает к человечности. Вот, кажется, только и нужно, чтобы сидел рядом, щурился на солнце тихо сияющими, детскими глазами, покашливал, бросал хлебные крошки прилетевшим к его ногам голубям… Которые – ох, глупые птицы, а еще символ мира, считается! – совсем не прониклись, как Лариса, этой радостной успокоенностью, умиротворением… Клевали азартно, шумно, драчливо. И мы, люди, такие же?! Неужели такие? Но ведь «не хлебом единым»?!
Все это, однако, пришло на ум потом, когда узнала об отце Василии много хорошего и чудесного: помогает, болящих исцеляет добрым словом. А тогда Лариса просто сидела с ощущением тихой, нежной радости… Полчаса полнейшего мира и христианской любви в душе! Благодать.
Да, но речь-то о крестинах, об отце Флавиане. Оказалось, импозантный, приятный молодой человек, возможно, неплохой. Не то, что один лоснящийся стопудовый иерей, который скоростным методом отпевал горожан в похоронном заведении. Но его, Лариса слышала, все-таки турнули: повадился под занавес требовать от скорбящих родственников сумму больше, чем назначил! Якобы «для певчих». Нет, отец Флавиан на крестинах…