Равнодушные

Станюкович Константин Михайлович

Антонина Сергеевна удивилась, что муж дома, и распорядилась скорее подавать самовар.

Когда у Козельского бывали в кармане деньги и не наступали сроки платежей, он бывал в хорошем расположении духа, весел и мил дома и особенно любезен с женой.

И теперь, передавая ей корзинку, он ласково проговорил:

— Ты любишь груши, Тоня. Кажется, они недурны.

Эта внимательность всегда трогала Антонину Сергеевну, и она сказала:

— Баловник ты, мой милый, и умеешь бросать деньги..

Козельский

просидел вдвоем с женой около часу, и эта редкость была необыкновенно приятна Антонине Сергеевне. Они разговаривали главным образом об Инне. Козельский сообщил, что Никодимцев влюблен в Инну и что было бы большим счастьем, если бы она вышла за него замуж.

Антонина Сергеевна была очень удивлена. Она и не догадывалась. Да и Инна, кажется, не догадывается, говорила она и тревожно спросила:

— А разве Лева даст развод?..

— Мы его заставим дать развод. Заставим этого идиота! — энергично проговорил Козельский, возбуждавшийся при мысли, что идиот может помешать такой блестящей партии.

Говорили и о второй дочери. Отец сказал, что миллионер Гобзин сейчас же женился бы на Тине, если бы только она захотела. Но он ей не нравится… И никто ей не нравится.

— Кажется, Борис Александрович…

— Да разве она пойдет за этого голыша?.. Он милый человек, но надо же содержать жену… Ну, положим, мы помогали бы им… Все-таки это не устраивало бы их… У Тины известные привычки…

— Но когда любишь…

— В том-то и дело, что Тина никого не любит…

— Еще, значит, время не пришло. А полюбит, так за нищего выйдет. Что у тебя и у меня было, когда мы поженились! Ничего, кроме твоей умной головы на плечах.

И Антонина Сергеевна влюбленными глазами глядела на мужа…

Когда Козельский, уходя в кабинет, простился с женой, по обыкновению целуя ее руку, Антонина Сергеевна благодарила его за то, что он с ней посидел.

— Я еще посидел бы, но надо поработать.

— Иди, иди, милый…

— А завтра не придется дома обедать… Сегодня звал председатель правления… Неловко отказаться…

— И не отказывайся… Поезжай, Ника… Не все же тебе дома сидеть!.. — говорила любящая женщина, словно бы забывая, что «Ника» и без того редко сидит дома.

«Ну как не беречь такую жену!» — не без умиленного чувства мысленно произнес тронутый муж.

В том, что он ее «берег», то есть хорошо скрывал свои связи, он находил оправдание и считал себя хорошим мужем, щадившим самолюбие своей жены и не позволявшим себе давать повод к пересудам о ней, как о несчастной женщине. Другие мужья — и Николай Иванович вспомнил этих других — не стесняются, чуть не открыто живут со своими любовницами, а он никогда этого не делал и никогда не сделает, оберегая «святую женщину» от напрасных страданий.

Так рассуждал Козельский, только что солгавший о приглашении на обед, и вместо скучных

бумаг, лежавших в портфеле уже третий день, он снял свой вестон и принялся за упражнения с гирями.

Довольный, что он свободно поднимает их, не чувствуя усталости, и полный удовлетворенного чувства от сознания своей физической крепости и своего здоровья, он в это время забыл и думать о том, как получил чек в пять тысяч, и, жизнерадостный, думал о завтрашнем дне.

Глава тринадцатая

Сестры всю дорогу молчали.

Когда извозчик переехал Александровский мост и, минуя Медико-хирургическую академию, завернул в плохо освещенную улицу Выборгской стороны, Инна спросила:

— Ты знаешь, где община святого Георгия?

— Должно быть, где-то здесь, недалеко… Найдем!

И извозчик решительно стегнул лошадь.

Действительно, он скоро нашел и остановился у подъезда больницы со стороны набережной. Но двери были заперты.

Стоявший у Сампсониевского моста городовой подошел и объяснил, что если желают попасть в больницу, то надо ехать назад и повернуть в Костромскую улицу, где ворота в больницу.

Извозчик повернул назад и скоро въехал в глухую полутемную улицу.

— Вот она самая! — проговорил он, останавливаясь у запертых ворот.

Калитка была не заперта, и дамы вошли. Сторож указал им на освещенные окна больницы. Они пошли через большой двор и вошли в одну из дверей здания больницы. Ни души. Везде тишина.

Они поднялись по лестнице и отворили дверь. На них сразу пахнуло теплом и светом, когда они очутились в прихожей, в открытые двери которой увидели большую комнату со столом посередине и с большим образом у стены.

Маленького роста моложавая и пригожая сестра милосердия, в белом чепчике и белом переднике, несла кому-то лекарство. Инна Николаевна обратилась к ней.

Оказалось, что раненый в другой палате.

— Я вас сейчас проведу. Только дам больному лекарство.

Сестра говорила как-то особенно, не так, как говорили в том обществе, в котором вращались дочери Козельского, — просто, спокойно и в то же время приветливо, без какой бы то ни было деланности и желания нравиться.

И это тотчас же было замечено Инной.

Через пять минут сестра вернулась из одной из палат, двери которых выходили в столовую, и сказала:

— Пойдемте…

— А как же… мы в шубах…

— Ничего… Там снимете… Он лежит в палате рядом.

— Скажите, сестра… Он опасен? — спросила Тина.

— Не знаю… Нет, кажется… Его утром привезли к нам. Следовало бы в военный госпиталь, но у нас случилась свободная комната, его и принял Николай Яковлевич, старший доктор.

Когда они проходили через столовую, среди тишины вдруг раздались стоны.