Ратоборцы
Шрифт:
— Ховен, — сказал Виалдинг, верхушки ушей резко отвернулись к затылку, кончики обвисли, — убей Бродникова. И права инспектриса, он слишком крепкая кость для наших зубов.
— Ты что? — возмутился Ховен. — Ещё неделя, и все его щиты рухнут, и я сделаю перенастройку.
— Ещё неделя, и Бродникову станут не нужны ни побег, ни вшивые дикари. Эти солдаты будут счастливы умереть ради него. Роты спецподразделения вполне достаточно, чтобы захватить крепость — атака ведь будет изнутри.
— Ты уверен? — насторожился Ховен. Если вышвырок назвал имя долинника без положенной приставки — испугался всерьёз.
— А ты посмотри на них. Посмотри на взводного. Кто здесь командир, а кто
Воришка разлил по второй, Бродников отхлебнул и передал стакан с вином по кругу. Взводный принял его осторожно, едва заметно прикоснулся к пальцам Бродникова — словно давал клятву тайного братства по оружию. Бродников ответил таким же прикосновением. Взводный, не отводя глаз от Бродникова, выпил глоток, повернулся к заместителю-гоблину, дал ему стакан. Опять то же незаметное прикосновение, быстрый обмен понимающими взглядами, но пил боец, глядя на Бродникова, на предводителя.
— Никто из них пока не понял, что происходит, — сказал Виалдинг. — Даже сам Бродников. Но неделю спустя осознают. И Весёлый Двор обречён.
— Чем он сумел их покорить? — поразился увиденному Ховен.
— В том-то и дело, — досадливо сказал Виалдинг, — что никакого покорения не было. Я только что понял, Ховен, почему владыка Нитриена согласился на кровное братство с Бродниковым.
— По косвенным данным, соглашался не владыка Риллавен, а как раз-таки обезьяныш.
— Вполне возможно, — легко поверил Перворождённый. — Только он не обезьяныш, а людь. Человек, если говорить о биологической основе.
Комендант глянул на него с удивлением: холодное, недосягаемое величие Старшей расы никогда не позволяло ни одному хелефайе признать равенство других рас, тем более — человеков.
— Виалдинг… — только и пробормотал ошарашенный Ховен.
— Такая невозможная искренность, Ховен… Бродников искренен до самой глубины. Его похвала всегда такая настоящая, что после неё бездушные комплименты невыносимы. За полгода не соврал ни разу — ненависть так до конца, дружба — тоже всем его существом. И понимание — такое глубокое, что становится страшно. Понимание не просто разумом, а всем сердцем. Но при этом — никаких попыток взять, подчинить, переделать на свой вкус. Тебя принимают таким, какой ты есть, восхищаются лучшим в тебе, и грязь исчезает сама собой. Людям хочется быть такими, как видит их Бродников, быть рядом с ним. Быть как он. И верность, Ховен… Бродников надёжен как земная твердь. И верен тебе больше, чем ты сам себе. Рядом с ним легко сохранить свою истинную суть. — Лайто всё больше мрачнел, верхушки ушей повернулись вперёд, кончики агрессивно задрались. — Убей его! Такого опасного врага я не видел за все свои восемьсот двадцать девять лет. Убей сегодня же, пока ещё не поздно.
— Виалдинг, — Ховен испугался довольно сильно, но вида старался не подавать, — ты преувеличиваешь.
— Проверим экспериментально? — предложил хелефайя. — Пошли на террасу.
С открытой террасы весь двор как на ладони, за исключением «тайного» убежища близ комендантского окна.
— Взводный Малих! — крикнул Виалдинг. — Построй своих людей.
Хелефайя пронзительным взглядом обшарил строй. Люди заметно вздрогнули: холодная красота и высокомерие заместителя страшили их больше зловещей славы самого коменданта. Испуганно замерли даже хелефайи.
— Ты, — кивком показал Виалдинг на одного солдата-человека. — Выйти из строя.
Солдат сделал три положенных по уставу шага.
— Ближе, — приказал Виалдинг.
Солдат подошёл ещё на три шага.
— Ты вор, — сказал Виалдинг. — И сегодняшняя кража стала последней. За неоднократное воровство ты будешь казнён.
Хелефайя сбросил на него заклинание потёмочной
— Вот сучонок! — грянуло на весь двор. — Вышвырок поганый.
Выругался Бродников по-русски, но поняли все.
Он подбежал к казнимомому, обнял, крепко прижал к себе.
— Махмуд, это всё морок, ничего этого на самом деле нет, — говорил он по-арабски. — Не поддавайся, Махмуд. Посмотри на меня. ПОСМОТРИ НА МЕНЯ!!!
Взгляды Махмуда и Бродникова встретились. Ховен едва сдержал крик: Бродников нырнул в самую глубину кошмарных потёмочных галлюцинаций.
И тут же вынырнул вдвоём с Махмудом.
— У Бродникова была потёмочная казнь, — ошарашено пробормотал Виалдинг на хелефайгеле. — Победить заклинание может только тот, кто прошел тропой потёмок через морриагел и остался жив… Но как?.. Потёмки всевластны, а морриагел не отпускает свои жертвы.
Солдат плакал, Бродников поглаживал его по спине, шептал на ухо что-то успокаивающее.
— Вот и повод для казни — нарушение приказа, — на хелефайгеле сказал Ховен. — Гонителя смерти я в крепости не оставлю.
Бродников помог Махмуду подняться, повёл к казармам.
— Стража, — рявкнул Ховен, — Бродникова в карцер первого сектора!
Стражник отшвырнул Махмуда в сторону легко как котёнка. Бродников что-то ему сказал, страж вспыхнул от ярости, сшиб его с ног, хотел пнуть по рёбрам, но Бродников увернулся, вскочил и сказал что-то ещё, от чего стража бросило и в жар и в холод одновременно. Он выхватил пистолет, но второй страж ударил его по руке. До Ховена донеслось «камера смертников».
Бродникова увели.
Обыскивали Славяна тщательно, но в страже служил Юсуф, брат Махмуда, — он сумел пристроиться к конвою и незаметно сунул в ладонь Славяна отобранную при обыске отмычку.
Казнят по обычаям Соколов на рассвете, и в распоряжении Славяна была целая ночь. Планировку первого сектора он знал неплохо, за время пробивки в пыточных бывал частенько, и как истязуемый, и как наблюдатель. Выбраться из карцера нетрудно, гораздо сложнее пройти через пыточные к мертвецкой, там есть люк в подземный водогонный канал — кяриз, который подземной речкой соединён с бедуинским колодцем в ста пятидесяти метрах от стен крепости.
Надо переодеться палачом, нынешнему давно обещали помощника. Славян осторожно заглянул в палаческую — тесную неоштукатуренную комнатёнку. Одноместный стол, табуретка, узкий платяной шкаф, голый топчан. На потолке — пыльная стоваттная лампочка на длинном проводе. Славян скользнул в комнату, открыл шкаф. Дверцы тихо скрипнули, и у Славяна захолодело сердце. Но никто ничего не услышал, никто не пришёл. Славян сбросил одежду смертника, натянул кожаные штаны палача. На его мослах они болтались как на вешалке. Славян потуже затянул пояс, накинул жилетку. Велика. Пойдёт, кто там больно к палачу приглядываться станет. Только морду прикрыть надо. Под безжалостным аравийским солнцем Славян быстро загорел, цвет кожи теперь как у араба, рыжие волосы здесь не редкость, но курносая тульская физиономия и неистребимые конопушки никуда не годились. Он вывернул наизнанку арестантские штаны, соорудил чалму. Поправил её так, чтобы на лицо падала густая тень. Рубаху свернул в тугую скатку и сунул под мышку. Для пустыни рубахи и штанов мало, нужен бурнус — широкий плащ с рукавами, на манер хелефайской мантии от тайлонира, только с капюшоном. Ладно, ночь длинная, что-нибудь придумаем. Главное, армейские ботинки на толстой подошве остались, и у палача нашлись запасные шнурки. А с оружием будет совсем просто, в пыточных подходящая снасть найдётся обязательно.