Ратное поле
Шрифт:
Через несколько часов Вера снова оказалась в сортировочном отделении. Помогая распределять очередную партию прибывших раненых, спросила у Русакова о Лене. Михаил удивленно покачал головой:
– Жив парнишка! Пульс слабый, но сердце бьется!
Леня был жив и на вторые, и па третьи сутки! Жив на удивление врачам и сестрам, хорошо знавшим по тяжелому и печальному опыту войны - после таких ранений никто столько не держится. Солдата снова взяли да операционный стол.
Медсестра Пастухова и по сей день помнит ту операцию. Уставшие после многочасовой работы хирурги напрягали зрение, чтобы разобраться в том, что
Раненые прибывали и убывали, «тяжелых» отправляли в тыл. Но Леню не трогали, опасались, что переезд ускорит конец. Сначала счет его жизни вели на часы, потом на сутки. Никто не верил в чудо, но вот уже и неделя позади! На десятые сутки Леня пришел в сознание. Теперь он лежал в палатке для тяжелораненых, и каждый из медсанбатовцев хотел взглянуть на необычного паренька, который так упорно выкарабкивался из смертельного плена. Все старались сказать Лене что-то ободряющее, доброе. А он только поводил глазами, еще не совсем понимая, откуда возвращается.
Вера Пастухова, как только выдавалась свободная от операции минутка, бежала в палатку, где лежал Леня. Чтобы здесь было теплее, старалась прихватить с собой то доску от ящика, то кусок угля. Леню кормили через трубку и с опасением наблюдали за ним. Видать, хорошо все сшили, поскольку с каждым днем все осмысленнее становился взгляд солдата. Вскоре он уже смог вспомнить, как полз с разведчиками среди развалин домов, как гитлеровцы накрыли их минами. Потом разведчики тащили его на плащ-палатке. А дальше - провал, потеря сознания. Дальнейшее ему рассказали в медсанбате. На порозовевшем лице паренька появилась доверительная улыбка.
– Не дрейфь, сестрица, мы еще поживем!
– говорил Леня Вере Пастуховой.- Теперь только и воевать. Вот фрицев от Волги погоним…
Леня был твердо уверен: ему жить и жить. Велика беда, осколочное ранение! Главное - голова на плечах, руки, ноги целы! А остальное? Заживет!
И оно, к удивлению медиков, хотя и очень медленно, но заживало, срасталось. Вскоре Леня стал транспортабельным. А через неделю, после того как в Сталинграде закончились бои, Леню отправили в тыловой госпиталь. Теперь врачи не сомневались - этот еще будет сражаться и сумеет отплатить врагу за свои раны.
ПЕРВЫЙ АДЪЮТАНТ
…Лучше пройти
с пустым рукавом,
Чем с пустой душой.
М.Луконин
Мне он приглянулся сразу. Стройный, черноволосый, в аккуратной телогрейке, на которой блестела медаль «За отвагу», сержант смотрел на меня озорными глазами, в которых пряталась хитринка. Словно говорил: «Возьмешь к себе - не ошибешься. Не возьмешь - тоже не беда. Все равно воевать нам вместе».
– Фамилия?
– Иванов.
– Давно воюешь, Иванов?
Чуть отвернул лицо, и взгляд скользнул в сторону.
–
Больше расспрашивать некогда, скоро снова атакуем. До центра Сталинграда оставались сотни метров.
– Будешь у меня адъютантом. От меня - ни шагу. Остальные обязанности освоишь в ходе боев. Понятно?
Неожиданно для меня сержант обрадовался приказу, залихватски подбросил ладонь к ушанке:
– Так точно, товарищ капитан! Ни шагу от вас!
Так Петр Иванов приступил к своим обязанностям адъютанта командира полка.
В первом же бою я почувствовал: парень не из робких. Не мечется, за чужие спины не прячется, а даже старается быть впереди меня. Особенно когда чувствует угрозу ближнего огня.
– Ты чего раньше батьки в пекло спешишь?
– одергиваю адъютанта.
Иванов смущается. Но чуть опасность - снова норовит прикрыть меня.
В Сталинграде нам по-настоящему познакомиться не пришлось. Но вот жестокое сражение закончилось победой, и полк ушел в степное село Бузиновку на отдых и пополнение. Иванов по-прежнему старательно выполнял мои поручения. Однако нам никак не удавалось поговорить по душам. А это нужно было, потому что я все чаще замечал на себе вопросительный взгляд адъютанта: вроде хочет что-то сказать, но не решается.
В Бузиновке одно из моих заданий требовало от Иванова особого доверия. И тут мой адъютант решился:
– Товарищ командир, а вас не интересует моя биография?
Спрашивает с вызовом: мол, поинтересуйтесь - может, и доверять перестанете.
– И чем же она знаменита?
– спрашиваю с долей безразличия. А мысленно упрекаю себя: по сути, ведь мне почти ничего не известно об этом разбитном, но в общем славном парне, знаю только, что отличают его смекалка и сноровка в солдатском деле.
– Я ведь в прошлом крупный вор,- бросил он вдруг, как камнем в стекло. И сразу напрягся весь. Ждет, что отвечу.
– И на чем же, Петя, специализировался? На чужих карманах или квартирах?
– На сейфах государственных касс.
Я даже присвистнул от неожиданного признания.
– Мне нарсуд восемь годочков отвалил. Потом за честный труд в местах не столь отдаленных скостили немного, учли мою просьбу, разрешили на фронте получить отпущение грехов.
Вспоминаю: за последние бои в Сталинграде сержант Иванов к медали «За отвагу» добавил орден Красной Звезды.
– Воюешь ты хорошо,- отвечаю ему.- Родина тебе доверяет и не напоминает о прошлых грехах. Такое мое мнение…
– Спасибо, товарищ капитан!
– серьезно ответил сержант. И еще раз добавил: - Спасибо!
После памятного разговора Иванов словно переродился. Теперь он воевал, если можно так выразиться, легко и уверенно. Было в нем что-то от знаменитого чапаевского адъютанта Петьки. Да и сам Петр старался подражать своему тезке: как и тот, отличался смелостью, лихостью, а порой и бесшабашностью. Когда надо было доставить в батальон срочный приказ, адъютант был незаменим. Петр обладал какой-то удивительной способностью точно определять место падения бомб, уходить от осколков, умел короткими перебежками проскочить опасный участок артналета, ужом проползти через минное поле. В то же время он был заботлив, находчив в чисто житейских фронтовых делах: умел быстро сварить кашу, заштопать пробитую пулей шинель. Его забота была простой, необходимой, ненавязчивой…