Растратчик

Кейн Джеймс М.

– Не беспокойся.

После этого случая мы установили такой порядок: Шейла, получив три или четыре книжки, просила вкладчиков оставить их у нее на один день. Затем выписывала новые карточки, а вечером сообщала мне необходимую сумму, которая ей требовалась. Я передавал ей деньги. И на следующий день она вносила их в свою кассу, оформляла новые карточки, ставила на место и выписывала новые книжки, которые потом отдавала вкладчикам. С каждым днем мы все ближе подбирались к цели и молились, чтобы не произошло ничего непредвиденного, пока мы не вернем

все деньги. Обычно за день нам удавалось вложить около четырехсот долларов, а один или два раза немного больше.

* * *

Примерно через неделю после того, как мы начали возвращать деньги, для сотрудников банка был устроен банкет с танцами. В бальном зале одного из отелей Лос-Анджелеса собралось, наверное, около тысячи человек. Вечер удался. Как всегда, обошлось без помпезности. «Старик» этого не любил. Он предпочитал теплую семейную обстановку. «Старик» обращался к собравшимся с пожеланием приятно провести время, после чего начинались танцы, а он, стоя в стороне, наблюдал, как все веселятся. Полагаю, вы что-нибудь слышали о А. Р. Фергюсоне. Он являлся учредителем нашего банка, и одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять – перед вами человек неординарный. Роста он был небольшого, крепко сбитый и статный, с седыми усиками, которые придавали ему вид военного.

Прийти полагалось всем. Я сидел за одним столом с другими служащими отделения: мисс Черч, Хельмом, Снеллингом, его женой и Шейлой. Я не стал садиться рядом с Шейлой, чтобы не вызвать подозрений. Когда начались танцы, я подошел к «старику», чтобы поздороваться. Он всегда относился ко мне с теплотой, впрочем, он ни к кому не относился плохо. Была в нем та особая врожденная доброжелательность, которую теперь не встретишь у тех, кто только начинает делать карьеру. Он поинтересовался, как у меня обстоят дела, а потом спросил:

– Долго предполагаете пробыть в Глендейле? Вы еще не закончили?

Холодок пробежал у меня по спине. Если он будет настаивать на моем незамедлительном возвращении, все наши усилия вложить деньги пойдут прахом. И одному Богу известно, что обнаружится, если растрата будет покрыта только наполовину.

– Видите ли, мистер Фергюсон... Мне бы хотелось задержаться до конца следующего месяца. Если вы, конечно, не возражаете.

– Так долго?

– Я обнаружил кое-что интересное и хотел бы получше разобраться. Дело в том, что у меня появилась идея: в дополнение к моему отчету написать статью. Собираюсь послать ее в «Америкен Бэнкер». И если вы дадите мне еще немного времени...

– В таком случае оставайтесь сколько потребуется.

– Думаю, что нам не повредит...

– Побольше бы наших сотрудников писали статьи.

– И безусловно, это поднимет престиж.

Слова одно за другим слетали у меня с языка. А я стоял и слушал себя, еще не зная, что скажу в следующий момент. До этой минуты я не помышлял ни о какой статье. Вы не представляете, что я тогда испытывал. Я чувствовал себя гнусным обманщиком. И хуже всего то, что «старик» воспринимал

этот бред всерьез. Мы разговаривали несколько минут. Он сообщил мне, что завтра отправляется на Гонолулу и вернется только через месяц. По возвращении он рассчитывал прочесть то, что я пожелаю изложить в статье. Затем он повернулся к танцующим:

– Кто эта молодая особа в голубом?

– Это миссис Брент.

– Я хочу поговорить с ней.

Мы прошли через зал, увертываясь от танцующих, и приблизились к Шейле, танцевавшей с Хельмом. Они остановились, и я представил ей «старика». Он поинтересовался самочувствием Брента после операции, а затем, перехватив Шейлу у Хельма, стал танцевать с ней.

Настроение у меня испортилось. Это заметила Шейла, когда после банкета я встретил ее на улице, чтобы отвезти домой.

– Что-то случилось, Дейв?

– Я не мог глядеть «старику» в глаза. Только и всего.

– Ты испугался?

– Нет, просто перенервничал.

– Если ты испугался и хочешь выйти из игры, я не стану тебя осуждать.

– Как бы мне хотелось вывести этого прохвоста на чистую воду, вышвырнуть из банка и навсегда вычеркнуть из нашей жизни.

– Через пару недель все закончится.

– Как он?

– Выписывается из больницы в субботу.

– Замечательно.

– Домой он пока не вернется. Доктор настоял, чтобы до полного выздоровления он поехал в Эрроухэд. Там у него друзья, и он проведет у них три-четыре недели.

– Кстати, ты ему что-нибудь рассказала?

– Нет.

– Совсем ничего?

– Ни слова.

– Ты говорила, у него язва.

– Да.

– Я прочел на днях в одном медицинском журнале о том, что именно вызывает язву. Знаешь?

– Нет.

– Стресс.

– Ну и что?

– Процесс заживления будет успешнее, если он перестанет переживать из-за растраты. Представляю, каково его состояние: лежать в больнице, постоянно думая о своем преступлении, и при этом глядеть тебе в глаза. Такое не прибавит здоровья.

– И что я, по-твоему, должна ему сказать?

– Ну не знаю. Успокой его, что, мол, все уладила.

– Если я расскажу ему то, о чем никто не должен знать, он догадается, что в банке мне кто-то помогает. Это его взбудоражит еще больше, и я не представляю, что он в таком состоянии может выкинуть. А если он тоже об этом кому-нибудь расскажет? Тогда все выйдет наружу. Да и как я объясню, где взяла деньги, чтобы покрыть недостачу? Кто мне их дал? Ты?

– Об этом говорить необязательно.

– Я вообще ни о чем не обязана ему говорить и не собираюсь. Чем меньше ты будешь в этом замешан, тем лучше. Пусть переживает, ему уже давно пора к этому привыкнуть. Ничего страшного, если он немного понервничает. Он заслужил это тем, что заставил меня, да и тебя, так волноваться.

– Это твое право.

– Он догадывается – в банке что-то происходит, но не знает, что именно. Представляю его лицо, когда я объявлю, что уезжаю... Куда ты говорил?

– В Рино.

– Ты по-прежнему этого хочешь?