Расстрелять!

Покровский Александр Михайлович

– Что прекратить?

– Прекратите ходить в гальюн!!!

– А куда ходить?

– Куда хотите! Хоть в сопки!

– А вы там были?

– Где?!

– В сопках в минус тридцать?

– Пе-ре-с-та-нь-те из-де-ва-ть-ся! У на-с у-же столы пла-ва-ют!!!

– Ну-у-у… – сказал я протяжно, травмируя скулы, – и чем же я могу помочь… столам?..

– А-а-а!!! – сказал он и умчался, лягаясь, безумный.

«Бешеный», – подумал я и сходил в гальюн, а за мной сходили, подумав, ещё сорок моих матросов. На всякий

случай. Может, завтра запретят… по всей стране… кто его знает?..

Назавтра явилась целая банда. Впереди бежал начальник корректорской – той самой, что временно превращена в ватерклозет, и орал, что я – Али-Баба и вот они, мои сорок разбойников. Это он мне – подводнику флота Её Величества?!

– Ну ты, – сказал я этому завсклада остервенелости, – распеленованная мумия Тутанхамона! Берегите свои яйца, курочка-ряба!

Нас разняли, и мне объяснили, что в гальюн ходить нельзя, что топит, что нужно поставить матроса, чтоб он непрерывно ломал колено унитаза («Что ломал?» – «Колено! Ко-ле-но!» – «Об чего ломал? об колено?»), «ломами ломал, ломами, и не делайте умное лицо! и чтоб в гальюн никто не ходил! Это приказание. Командующего!»

– А куда ходить?

– Никуда! Это приказ командующего.

– Ну… раз командующего-о…

Я построил всех и объявил, что командующий с сегодняшнего дня запретил нам ходить в гальюн.

– А куда ходить? – спросили из строя.

– Никуда, – ответил я.

– А-га, – сказали из строя и улыбнулись, – ну, есть!..

А потом мы поставили матроса, чтоб непрерывно ломал, и срочно сходили все как один сорок один в гальюн, про запас.

– Упрямый ты, – сказал мне, уже мирно, начальник корректорской.

«Ага, – подумал я, – как сто бедуинов».

– Ну-ну, – сказал он, – я тебе устрою встречу с командующим.

«А вот это нехорошо, – подумал я, – мы так не договаривались. Надо срочно поискать нам гальюн где-то на стороне, а то этот любимый сын лошади Пржевальского и впрямь помчится по начальству». И пошёл я искать гальюн.

– Товарищ капитан первого ранга, – обратился я к командиру соседей по этажу, когда тот несся по лестнице вверх, стремительный; кличка у него была, как у эсминца – Безудержный.

– Товарищ капитан первого ранга, – обратился я, – разрешите нам ходить в ваш гальюн. У меня сорок человек… всего…

Он остановился, повернулся, резко наклонился ко мне с верхней ступеньки, приблизил лицо к лицу вплотную и заорал истерично:

– На голову мне лучше сходи сорок раз! На голову! – и в доказательство готовности своей головы ко всему треснул по ней ладонью.

Тогда я отправился к командиру дивизии:

– Прошу разрешения, товарищ капитан первого ранга, старший в экипаже… товарищ комдив, запрещают в гальюн ходить, у меня сорок человек, у меня люди… а куда ходить, товарищ комдив?

Комдив из бумаг и телефонов посмотрел на меня сильно?

– Не

знаю… я… не знаю. Хочешь, строем сюда ко мне ходи.

После этого он бросил ручку и продолжил:

– Пой-ми-те! Я не-га-ль-ю-на-ми-ко-ман-ду-ю-ю! Не гальюнами! И не говном! Отнюдь! Я командую с-трате-ги-чес-ки-ми! Ра-ке-то-носцами.

После этого он подобрал со стола карандаш и швырнул его в угол.

«Ну вот, – подумал я, – осталось дождаться встречи с командующим. Я думаю, это не залежится».

И не залежалось.

– Я слышал, что у вас возникли сомнения? относительно моего приказания?

– Товарищ командующий… я… не ассенизатор…

– Так станете им! Станете! Все мы… не ассенизаторы! Нужно думать в комплексе проблемы! Почему срёте?!

– Так ведь… гальюн закрыли…

– То, что гальюн закрыли, я в курсе, но почему вы, вы почему срёте?!! Вас что?! Некому привести в меридиан?!.

После командующего мы принялись ломать унитаз интенсивно. И ходить в гальюн перестали. То есть не совсем, конечно, просто ходили хором потихонечку, вполуприсед. И тётки, которые в корректорской ниже этажом, так же ходили – по чуть-чуть.

И вот сломали мы, наконец, колено! Маэстро, туш! И не просто сломали, а пробили насквозь! И не просто пробили, а лом туда улетел!

А там в тот момент, к сожалению, сидела тётка… Сидит себе тётка, тихо и безмятежно гадит, и вдруг сверху прилетает лом и втыкается в бетон перед носом. И что же тётка? Она гадит мятежно! Во все стороны, раз уж выпал такой повод для желудочно-кишечного расстройства. Да ещё сверху в дырищу свесилось пять голов, пытаясь разглядеть, куда это делся лом; а ещё пять голов, которые не поместились в дырищу, стоят и спрашивают в задних рядах:

– Ну, чего там, чего застыли?..

Конечно, снизу прибежали, разорались:

– Человека чуть не убили!

На что наши возражали:

– А чего это она у вас гадит?

Больше всех возмущался я:

– Лично мы, – кричал я, – давно уже ходим на чердак! А ваши тётки! Сами валят, а на нас гадят! (То есть наоборот.) Вот теперь я у этого легендарного отверстия вахту поставлю, чтоб днем и ночью наблюдали за этим вашим безобразием! Будем общаться напрямую! А то нам нельзя, а им, видите ли, можно!..

И начали мы общаться напрямую. Мои орлы решили, что если есть отверстие и если из него можно провести перпендикуляр, который при этом уткнется ниже в другое отверстие, то странно было бы при наличии такого отверстия и такого перпендикуляра ходить на чердак!

На следующий день опять снизу прибежали и опять орали:

– А те-пе-рь! Давайте делайте нам косметический ремонт! Давайте делайте! У нас там – как двадцать гранат разорвалось! С дерьмом!

– Почему двадцать? – слабо возражал я, потрясенный ошеломительным размахом общения напрямую. – Откуда такая точность? Почему не сорок?