Расстрельное время
Шрифт:
— Не хорохорься, не надо! Вода на полметра поднялась, не ты в этом виноват, — сказал Кольцов. — Брод стал непроходимый. И ветер не утихает, нагоняет воду.
— Ничего… Как-нибудь…
— Потопишь армию. В такой холодной воде человек не сможет долго продержаться.
— Мои хлопцы не такие преграды брали.
— Самая глубина — под тем берегом, — жестко сказал Кольцов.
— И шо ты, комиссар, так об моей армии печешься? Справа — Буденный, слева Блюхер [23] .
23
Василий
— Что-нибудь слышишь?
— Пока молчат. Хочешь, чтоб всё им засчиталось?
— Хочу, чтоб твоя армия уцелела.
— Мне кровь из носу Крым нужен!
— Не твой сегодня день, Семен Никитович. Спасай людей.
Каретников тронул шпорами коня, отъехал в сторону, давая тем самым понять Кольцову, что не хочет больше продолжать на эту тему разговор. Постоял немного в одиночестве, прислушиваясь к дальним голосам. Затем снова тронул коня и направил его в Сиваш. Конь брел, все глубже погружаясь в воду.
Кольцов смотрел вслед Каретникову. И вдруг он услышал сзади себя какие-то странные и близкие звуки. Они исходили из стоящей за его спиной полуразрушенной мазанки и были похожи на хриплое кошачье мяуканье.
Сквозь пролом на месте бывшей двери Кольцов заглянул в глубь мазанки. В густой темноте он с трудом различил что-то тёмное и живое. Пригнувшись, он шагнул внутрь мазанки и дотронулся до забившегося в самый угол темного комка. Это был мокрый и дрожащий от холода мальчишка. Его зубы выбивали в темноте звонкую дробь.
— Ты кто? — спросил Кольцов.
— Афанасий.
— Почему сюда забился?
— Т-тут з-затишно.
— Выходи.
Мальчишка вслед за Кольцовым выбрался из мазанки, и его осветил колебавшийся свет ближнего костра.
— Проводник, что ли? — удивился Кольцов. — Но почему ты здесь?
— Вода п-поднялась… хто ж знал… а он меня на к-коня. Если б п-правее взяли… — захлебываясь, горестным от обиды голосом, стал объяснять Афанасий. — Н-надо было на велыку звезду, а в-вин…
— Парень, ты весь замерз. И мокрый. Заболеешь. Беги домой, отогревайся, — прервал Кольцов сбивчивую речь мальчишки. — Потом всё расскажешь.
— Н-не, не можу. Подожду, пока через Сиваш перейдуть.
— Видишь, вода сильно поднялась. Может, и не перейдут, — сказал Кольцов. — Но я тебе всё потом расскажу. Зайду, и всё расскажу.
— А не обманете?
— Я не умею обманывать. Зайду. Честное слово.
— А откуда вы узнаете, где я живу?
— Да кто ж тебя не знает. Спрошу, где живет мальчишка Афанасий, мне и покажут.
— Ваша правда, меня во Владимировке все знають, — и, хлюпая размокшими ботинками,
Кольцов прошелся по берегу, постоял возле жарко пылающего безлюдного костра. Снова стал вглядываться в черную даль. Оттуда доносились крики, ругань. Они приближались.
— Развертайсь!… Назад!… До берега, на огни! — услышал Кольцов надрывный голос Каретникова.
«Упрямый! — подумал о нём Кольцов. — Мог бы чуть раньше до этого додуматься».
Не так просто развернуть в ледяной рапе утопшую тачанку. Её цепко удерживала за колеса вязкая донная грязь. Вставали на дыбы выбившиеся из сил кони. Они пытались порвать постромки, и в бессилии оглашали окружающее пространство тоскливым ржанием.
— Подмогнём, пехота! — заметив беспомощные усилия ездового, крикнул Каретников. Он уже слез с коня и, разгребая воду руками, передвигался среди своих барахтающихся в воде бойцов.
И безлошадная пехота навалилась на застрявшую тачанку, двое-трое тащили за уздечки коней.
Иные тяжелые телеги, застрявшие в иле, Каретников разрешал ездовым бросить. Они обрезали постромки, и освобожденные от непосильного груза кони, тяжело дыша и рассекая своими телами загустевшую от мороза воду, торопились на свет костров.
Первые повстанцы, вернувшиеся на берег, уже разделись догола и, обмениваясь сальными шутками, пританцовывая, грелись и сушились у костров. Это было похоже на ритуальную пляску аборигенов где-то на заливе Астролейб в Новой Гвинее. Не хватало только шаманской барабанной дроби!
Постепенно все выбрались на берег. Отогреваясь, они подсчитывали понесенные потери.
Форсирование Сиваша повстанцами провалилось.
Выбравшийся на берег Каретников, не успев даже переодеться в сухое, окликнул начальника снабжения Серегина. Тот предстал перед командующим в одном исподнем.
— Шо у тебя, Григорий? Какие убытки?
— Не успив подсчитать, Семен Мыкытович. Но вроде обошлысь без больших потерь.
— Слухай меня внимательно! Коты сюда бочку с тем спиртом, шо мы в Мелитополе реквизировалы.
— Так мы ж його… той… для ранетых хотели придержать.
— Давай сюда, сказал! — начал сердиться Каретников.
— Слухаюсь!
— И угощай всех, хто сколько выпьет!
— Да шо вы, Семен Мыкытович! Воны всэ выпьють. А шо не выпьють — разольють. А перейдем в Крым, начнуться бои — чем ранетым будем раны промывать?
— Не напоишь людей сегодня, завтра весь цей спирт на их же и срасходуешь. Только на простуженных и больных. А так, даст Бог, может, и обойдется.
— Воля ваша, Семен Мыкытович, — тяжело вздохнул скуповатый Серегин и, посомневавшись, спросил: — Так, может, и закуску?
— А шо у тебя там есть?
— Универсальна закуска: хоть под кофий, хоть под спирт. Сало!
До утра повстанцы праздновали. Такое у них было едва ли не впервые: широко и весело отмечали неудачное форсирование Сиваша.