Рассказы
Шрифт:
— Ему нравится плакаться, — ответила за меня мать. — Ему нравится нервы всем трепать.
Нравится плакаться? Мне? Я чуть не поперхнулся.
Что мне нравится? Мой пес. Нравится охотиться в лесу. Нравится стрелять по мишеням. И сын мой мне понравился, когда я начал с ним общаться. Мне нравятся женщины, которых интересуют не только деньги, не только мои дальнейшие планы.
— Ходил бы ты иногда по бабам, все было бы по-другому, — сказал Оуэн, когда началась реклама. Мать фыркнула.
— Кто б говорил! Сам рук из штанов не вынимаешь, — сказал я.
— А теперь он начнет нам рассказывать про Стейси, — объявила мамаша. Но я смолчал.
Мой сын в тысяче
Стейси говорила: мальчик спрашивает «Где мой папа?», и, если я хочу его видеть, надо присылать деньги. До того дошло, что я вообще перестал отвечать на ее звонки — пускай мамаша подходит к телефону. Мать брала трубку, и они долго сплетничали про меня. «Что, серьезно? Ну, это еще цветочки», — повторяла мать.
В учебке один парень говорил, что умные выбирают страшненьких — уродка будет по гроб жизни благодарна, вряд ли сбежит к другому. Я с ним мысленно согласился. На базе Форт-Силл я познакомился со Стейси; мне больше понравились ее родственники, чем она сама. Я был причислен к категории «71 Gulf» — административный персонал, обслуга госпиталей, все такое. И Стейси относилась к той же категории. Я приносил ей стопки удостоверений об увольнении в запас; когда я ее поддразнивал, она опускала глаза, но я-то видел: улыбается.
Мы встречались год и пять месяцев, потом поженились, у нас родился ребенок. Она каждый день вопила, что больше в этом доме жить не станет, но ушла только после того, как я спустил ее с лестницы. Разоралась: «Ты меня чуть не убил», а я ей: «Послушай, ты же меня первая толкнула, и вообще тут все-таки перила, и ступеньки ковром покрыты». А она: «Нельзя толкаться, когда стоишь на верхней площадке». А я ей: «Чего ж тогда ты меня толкнула?» Пришел полицейский.
Оказалось, ее одноклассник, еще в школе по ней сох. Начал ей на мозги капать: «Нельзя тебе оставаться с этим человеком. Хочешь написать заявление?»
Он стоит рядом с ней, а она сидит за кухонным столом и ревет, а я закрылся у себя в мастерской и думаю: «Может, ты ей еще и спинку почешешь, козел?». А она вся такая благородная: «Да нет, просто выстави его отсюда. Я боюсь за свою безопасность».
Здесь даже ни с кем не познакомишься — дыра! Я пошел было в службу знакомств, она в церкви находится, в полуподвале. Заполняешь анкету, и тебе типа подбирают пару. Всем заправляют две тетки. Они спросили, умею ли я писать и читать. Увидели, какое у меня лицо сделалось, и затараторили: «Что вы, что вы, это просто пункт такой в анкете».
И все-таки я постоянно напоминал себе: не так уж плохо мне живется. У нашей соседки сын, девятнадцать лет, болеет… кажется, мышечная дистрофия. Ей сказали: с этим доживают до двадцати одного года, и все. Иногда соседка приходила к матери попить кофе. И просила нас: молитесь, чтобы сердце у него отказало раньше, чем легкие, — все же не такая мучительная смерть.
Где только я не трудился. Брался за хрень, которой больше никто не прельстится. Работал в больничной прачечной. Мыл сковородки и кастрюли. Сортировал металл на свалке. Возил отдыхающих из аэропорта в гостиницу и обратно. В гостинице мне полагалось носить маленький такой бэджик с надписью «Мартин из ‘Комфорт Инн’». Когда я говорил матери что-нибудь вроде: «Теперь мне ясно, отчего отец нас бросил», — она заводила пластинку: «А где твой бэджик? Смотри свой бэджик не потеряй».
И вот я подумал: надо жить по принципу самообеспечения.
— А кто сказал, что ты на чужой шее не сидишь и денег ни на что не тратишь? — сказала мать, выслушав меня. — Принесу все, положу в холодильник, а через день — хоть шаром покати. Кто его обчищает?
А я ей:
— Кто-кто, твой друг Оуэн. С которым ты телик смотришь.
— Мой? Он не ко мне приходит.
— А я его никогда к себе не приглашал.
— И чего ж он тогда ходит?
— Потому что он лодырь окаянный, вроде меня. Потому что ему больше не к чему себя приспособить.
— Ну хорошо, хорошо, — сказала она. — Не шуми.
— Не шуми, — сказал я.
— Не шуми, — сказала она. — И эту штуку положи на место.
После «Комфорт Инн» я нигде больше не работал. Я взял отгул на два дня — ездил хоронить бабушку. И мне этот отгул припоминали на каждом шагу. Я вернулся, наступила новая неделя, делаю все, как положено, а они нудят: как же так, никого не предупредил, что не выйдешь, как же так, не предупредил, что придется тебя замещать, подставил нас и свалил. Я работаю, а начальник, вместо того чтобы заняться делом, стоит у меня над душой и отчитывает. В конце концов я ему высказал: вешайте на меня всех собак, всегда пожалуйста, но что же вы свою работу забросили?
Как-то одиноко становится, вот в чем загвоздка. Не должен человек идти по жизни в полном одиночестве, неправильно это. Ненормально. Чем дольше кукуешь один, тем больше дичаешь, а чем больше дичаешь, тем дольше кукуешь один. Замкнутый круг. И просто так этот круг не разорвешь — надо действовать.
В нашем городе жила одна… Дженис звали. Я часто встречал ее в магазине. Начал заводить с ней разговоры, потому что она была вроде как я — тоже старалась поменьше сидеть дома. Я часто выходил то в библиотеку, то в магазин, и Дженис мне где-нибудь да попадалась. Мне показалось, она хороший человек, и, когда я с ней разговаривал, ловил себя на мысли: а почему бы и нет… А почему бы и не пригласить кого-нибудь в ресторан? Поужинать по-людски. Пригласить девушку домой и, может быть, кино посмотреть или еще чем заняться, если моя мать, чтоб ей ни дна ни покрышки, хоть разок отлучится куда-нибудь.
Естественно — везет мне на таких! — Дженис раньше была замужем за полицейским. Но, насколько я понял, теперь она с ним виделась нечасто.
От полицейских мне лучше держаться подальше. Только не хватало, чтобы кто-нибудь пробил мою фамилию по базе данных.
Мать и Оуэн ничего не знали о Дженис. Не знали, что у меня есть доскональный план. Думают, остолоп совсем опустил руки? Нет уж!
Как-то раз в библиотеке я увидел, что она берет три диска с фильмами про Майло и Отиса [8] . Я ей говорю: «Вы, наверно, любите собак?», а она: «Да». Я спрашиваю: «А своя собака у вас есть?» — а она опять: «Да». Я сказал, что у меня тоже есть собака, она спросила, какой породы, я ответил. Прежде чем направиться к выходу, она сказала: «Может быть, увидимся, когда будем собак выгуливать», и я сказал: «Да, может быть».
8
Семейный фильм японского режиссера Масанори Хата о приключениях котенка и собаки.