Рассказы
Шрифт:
Голос Гвелнита вновь приковал к себе внимание Мэри. В поисках Нгулы старик исходил север и восток, большие города и малые, понастроенные белыми людьми; на золотых приисках и в отдаленных скотоводческих фермах, в резервациях и в портах на побережье — он везде расспрашивал о Нгуле. Но никто не мог ничего ему сказать.
Двадцать пять лет странствовал Гвелнит по всей Австралии, разыскивая Нгулу, повторяя ее имя. Теперь он стар, дальше идти он не может. В этом поселке, расположенном вблизи того места, где некогда юго-западные племена сходились плясать корроборри, видно, кончается его путь.
— Если здесь
Закончив рассказ, старик отодвинулся от тлеющих углей костра. Их отблеск освещал его бронзовое, обветренное, изрезанное морщинами лицо.
Глаза его смотрели мимо Мэри, не желая встречаться с ее взглядом.
Если он и понимал, что он сделал с Мэри, сорвав покров, окутывавший ее сознание, и снова разбудив в ее душе старую борьбу между желанием жить, как белая женщина, и верностью своему племени, — он ничем не показал этого.
Мэри, однако, все равно чувствовала, что он знал о ее желании расстаться с ним, не сказав того слова, которое сделает ее участницей его поисков.
Их молчание было тяжелым и гнетущим.
Мэри нарушила его.
— Тебе не надо больше странствовать, маме, — сказала она. — Я — Нгула.
* * *
Читатель найдет в этом томе рассказы Причард из сборников «Поцелуй в уста» (1932), «Руда и опал» (1944) и «Нгула» (1959), куда вошла основная часть ее новеллистики.
Катарина Сусанна Причард начинала свой путь в литературе, когда ведущим ее жанром был рассказ, созданный творческими усилиями «поколения девяностых годов» и прежде всего Генри Лоусона, опиравшийся на устную речевую культуру сельской Австралии с ее «ярнами» — былями и небылицами. И Причард охотно подхватывала живую неприхотливую сказовую нить: «Так вот, значит, — рассказывал Билл, — мы трое погибаем от жажды, до ближайшего поселка миль восемьдесят, а золота кругом хоть завались…» («Удача»). Фольклорная закваска, юмор глубинки, где люди не прочь разрядить унылую атмосферу будней розыгрышем, чувствуется и в «Лягушках Куирра-Куирра». Аналогично происхождение и такой разновидности жанра, типичной для австралийского рассказа, как «встреча на дорогах» («Встреча») — эскизный, но запоминающийся портрет. Причард и сама указывала на связь своей новеллистики с запечатленным в фольклоре народным опытом. «Эти рассказы, — писала она о сборнике „Руда и опал“, — похожи на осколки руды, которые старатели опаловых приисков складывают в маленькую бутылочку… где соседствуют пустая порода и огненный опал. Мои рассказы — подлинные фрагменты жизни народа, ярны, услышанные мною преимущественно в горняцких поселках и пшеничных краях Западной Австралии… В сущности, это фольклор уходящего времени, и тем, быть может, интересен…»
Однако Причард, как и близкие ей по духу австралийские литературные современники, как, впрочем, каждый настоящий писатель, жадно впитывала мировой художественный опыт конца XIX — начала XX века. В разные периоды ее пленяли импрессионизм французских символистов, выразительный лаконизм и точность формы Мопассана, «изящная утонченность и ироничность стиля» Анатоля
Рассказы Причард, как и ее романы, — об Австралии, и рождены тем же горячим стремлением поведать о своей родине, своем народе. «Я всегда настаивала на том, что писатель должен быть, безусловно, национальным прежде, чем он, или она, приобретет в какой-то мере интернациональное значение, — говорила Причард в лекции „Искусство рассказа“, с которой она выступила в 1945 году по австралийскому радио. — Он должен любить, страдать и бороться вместе со своим народом, чтобы говорить от его имени с тем сочувствием и страстью, что способны затронуть разум и чувства народов других стран, завоевать их симпатии и понимание».
Малую прозу Причард населяют фермеры, обитатели маленьких городков и предместий большого города, рабочие люди буша — погонщики волов, овчары из большого хозяйства («станции»), охотники, обездоленные аборигены и метисы, старатели (некоторые рассказы по материалу примыкают к трилогии). Разные стороны их жизни открываются читателю — горести и радости, забавные случаи, иронии судьбы. Часто им приходится туго — их положение в обществе далеко не самое выгодное. И писательница в самой среде их обитания и деятельности выделяет ярким мазком художника то, в чем проецируется противостояние человека и социальной системы, несправедливость, дисгармония. Рождественские деревья, что цветут пышным цветом, высасывая своими корнями соки из соседних деревьев, и брошенная жнейка среди моря колосьев — знаки беды фермерской четы Джиллардов, которых банк пустил по миру, нажившись на их многолетнем тяжком труде («Рождественские деревья»). Или стена, разделяющая девочек, белых и черных: три маленькие метиски, насильно отнятые у матерей, связанные ремнями из сыромятной кожи, в ожидании отправки в приют, должны провести ночь в кутузке, а рядом, в квартире полицейского, — три его дочки, ухоженные, чистенькие, окруженные родительскими заботами… («Побег»). Или белоснежный индюк, невольная причина кровавой драмы, объект патологической привязанности человека, исковерканного с детства, которому добрые чувства к людям уже недоступны («Белый индюк»).
Показывая, что и как именно разобщает людей, Причард не абсолютизирует зло. Подлинная взаимосвязь возникает там, где нравственное, товарищеское, человечное подавляет эгоистическое, жестокое, обосабливающее. Метиска Мэри впускает к себе в дом старика аборигена, ищущего по белу свету свою названую дочь. Нгулу, хотя признание этого родства положит конец ее заветным надеждам приблизиться к «белому» обществу («Нгула»). Одри Ирвин, целиком поглощенная собой и своим садом, долго остается одинокой и чужой в поселке, пока не узнает цену людской помощи, как и то, что значит быть полезной и нужной другим («Абрикосовое дерево»). «Никто из нас не может жить в одиночку: ни мужчина, ни женщина, ни дерево», — сказано в рассказе.
Это голос самой Катарины Сусанны Причард.