Рассказы
Шрифт:
— Х-м, старое место… — прошептала она, и ветер унес ее недоуменный выдох за спину, мягко расстелив его по лобовому стеклу шедшего на приличной скорости серого "Фольксвагена". С моста было видно серое пятно асфальта, на котором совершали круг троллейбусы и откуда Серебряный Бор, как огромная воронка, втягивал в себя толпы любителей погреться на солнышке у воды, под старыми соснами. Когда-то давно вон там, у поворота направо, цыганка в жгуче пестрой юбке и алой лентой в смоляных волосах гадала одной двенадцатилетней девочке по руке: муж тебе светит богатый и знатный, королевских кровей, придет срок — увезет тебя за море…
— Как же, как же, увезет! — вслух вступила Ася в полемику с той давней гадалкой. — У нас ведь как? Пока сама себя не увезешь,
Она свернула направо, на одну из тропинок, отходящих от центральной аллеи. Ни заборов таких монументальных прежде не было, ни тем более помпезных вилл, которые за ними прячутся: была своя прелесть в тех старых дачных домах с лупящейся по весне краской, с игрушечными башенками и поразительно уютными мансардами. Когда-то давно в одном из этих домов они с мамой снимали летом уголок с выходом на просторную веранду — широкий, наподобие эстрады, полукруг, замкнутый шестью белыми колоннами. Здесь было много воздуха, свежести, а за круглым столом, в центре которого царствовал большой самовар, сидели люди в светлых полотняных дачных одеждах.
Дорожка вывела ее к окраинным, опасливо отпрянувшим от крутого берега, участкам. Она свернула на асфальтированную дорогу, серпом подсекающую новый дачный квартал, застроенный в поздние времена, и оказалась на высоком узком мысу, нависающем над рекой. Уселась на краю обрыва, обхватила руками колени, долго смотрела на подернутую рябью воду и в этом молчаливом созерцании чувствовала, что будто бы опять, как совсем недавно у ржавой колонки, расслаивается надвое. И та ее ипостась, что заплутала в туманах отошедшего за спину времени, оставшись двенадцатилетней девочкой, именно здесь, у сонно ворочавшихся волн, вдруг прорастает в ней теперешней — настолько ощутимо, что вот уже и начинают ныть плотно притиснутые к груди колени… После встречи с цыганкой на троллейбусном кругу вслед за которой — тем же летом — была на одном дыхании прочитана немыслимо прозрачная, воздушная, свежестью пропитанная книжка "Алые паруса", девочка вот так же частенько сидела на мысу. Москва-река — не теплое южное море, конечно, но все-таки…
— Ой, ладно, пустое все это, — махнула рукой, поднялась, прошлась по мысу, разминая затекшие коленные суставы, сунула руку в карман пиджака и нащупала в нем плотный конверт — прихватила чисто машинально с края стола.
Дрогнуло сердце — Катя единственная в конторе знала про маленькую тайну. Про то, что с год назад она раскидала в Интернете, по сайтам знакомств, свое резюме с фотографией… Время от времени в ее компьютерный почтовый ящик залетали ответные послания. Она бегло просматривала текст, глядела на портреты авторов: кто хлипковат, кто полноват, кто лысоват… У одного вообще глаза как у кролика — большой любитель пива, стало быть. Письма тут же отправляла в черное небытие "мусорной корзины" и больше о них не вспоминала: работы в офисе столько, что возвращаясь в потемках домой, на Юго-Западную, сил остается ровно на то, чтобы покурить на кухне в обществе Дуси и упасть камнем в постель.
Она развернула распечатку, вздрогнула, глянув на картинку, выведенную Катей на цветном принтере. А может и правду нагадала цыганка той девочке, что до сих пор сидит на берегу, никуда оттуда не трогаясь? Зовут автора письма Джеральд, фамилия у него Спенсер. В лице угадывается настроенная на благородной крови порода: высокий лоб, копна светлых, вьющихся волос выбивается из-под черной капитанской фуражки, глаза улыбчивые, красивый рот, мужественный подбородок. Ему тридцать, живет он на островке Конвей, это пригород Лондона. "Я хороший парень и лучший на Британских островах капитан," — вот и все, что он о себе сообщил.
— Капита-а-а-н… — растерянно протянула она, припоминая, что в общем-то примерно так и рисовало воображение девочки, многие часы проводящей на берегу, облик морского волка, командовавшего бригом с алыми парусами.
Вернувшись в офис тут же засела за составление ответа. Но все не те какие-то, суконные и плоские слова выползали на экран монитора — уперла локти
— Да что ж тебе рассказать-то, а, Спенсер?
Вопрос… Про подскоки ни свет, ни заря и долгую дорогу в пиковом, нервно пихающемся локтями метро? Про нудную конторскую рутину? Или долгие-долгие осенние вечера с их давящей в звенящей тишине пустотой? Про мудрые и печальные глаза Дуси, в которых стоит выражение как минимум сократовское? Все это, наверное, неинтересно. Но не про девочку же писать, что долгие годы сидит на высоком мысу, неизвестно чего дожидаясь, — нет-нет, это не для чужих ушей история.
Рассеянный взгляд упал на стеллаж — из четкого строя папок высовывал пестрый нос какой-то тощий буклетик. Ах да, неделю назад при выходе из метро Таганская какой-то парень с подвижными, туда-сюда мечущимися глазами, сунул его в руки, буклет. На его обложке, представляющей млеющий в голубоватом мареве тропический пейзаж с пальмами и неправдоподобно лазурным морем, полыхала, косо брошенная поверх небесной дымки, пунцовая надпись: "Магазин горящих туров".
Рука потянулась к телефону.
— Лондон? — прохладно осведомился на том конце провода приятный женский голос. — Да, есть. Только все документы надо оформить очень быстро, не раздумывая.
— Не раздумывая? — переспросила она. — Ну, как скажете. С этим, рекомендованным собеседницей, безмыслием заехала в туристический офис, сдала документы, направилась домой, зашла к соседке, попросила приютить на время Дусю, а потом долго сидела на кухне, ни о чем не думая.
Первый день прошел как в тумане — приезд, устройство в отеле, потом вечерний променад, ужин и на удивление ранний отход ко сну. Утром поймала такси, протянула водителю листок с адресом. Этот бледнолицый истукан, казалось, изваянный из матового льда и до острого кадыка зачехленный в мягкий футляр черной форменной куртки со стоячим воротом головы не повернул. Просто мазнул по листку косым быстрым взглядом, выразительно изогнул бровь и спросил, хватит ли пассажирке наличных оплатить проезд в пригород. Она веером распахнула несколько огромных, розовато-салатовых купюр. Шофер едва уловимо кивнул и за время поездки ни слова не проронил. Всю дорогу она зябко поеживалась — то ли общество этого ледяного человека, то ли сырые здешние туманы отливались в ней мелким ознобом.
До островка добралась на одышливом катерке с тупым носом, который, натужно завывая и отфыркиваясь угарным выхлопом, упорно бодал мелкую волну и, казалось, никуда не двигался. Потом долго бродила по пахнущему рыбой, йодом и еще чем-то морским городку, невзначай выбрела в этом бесцельном кружении к тихой улочке, где при взгляде на адресный указатель вдруг екнуло сердце — та самая улочка, на которой жил Спенсер.
Четные номера по левой стороне, нечетные по правой — все у них за морем шиворот-навыворот. Ног под собой не чуя, двинулась вперед по левой стороне. Вот наконец и он, пятый номер: маленький коттедж в глубине двора, перед ним — ровнехонько подстриженная лужайка. На крохотном крылечке — высокий, крепко сбитый человек. Он в коротком капитанском бушлате, под которым ослепительно белеет рассеченная узким черным галстуком сорочка, белая фуражка изящно сидит на крупной красивой голове, склоненной так, будто обладатель ее рассматривает свое отражение в идеально начищенных черных ботинках. Щелчком прогнав с плеча несуществующую пылинку, он сходит с крыльца, ступает на выстеленную толченым кирпичом дорожку.
— Ой, была ни была! — махнула она рукой, решительно сходя с тротуара и пересекая улицу, а он, склонив голову на бок и прищурившись, наблюдал за приближающейся к нему женщиной, которая, замерла у живой ограды, точно споткнувшись на ровном месте, и растерянно переминается с ноги на ногу.
— Ну вот, ничего, что я — сама?.. — потупившись, пробормотала она. — Ну, словом, вместо письма по электронной почте — самая явилась?
Некоторое время он вглядывался в ее лицо, потом прохладно улыбнувшись, кивнул и плавным жестом руки пригласил в дом.